Несмотря на протесты, она вытащила меня из кабинки
— Нет, ну ты посмотри! — кричала она, а я сгорала от неловкости — благо людей в зале было раз-два и обчелся. — Ты посмотри, ты ж… королева красоты! Правда, девушка? — обратилась она к продавщице. Та кивнула с сонным видом. — А ну, головку повыше! — командовала Ира. — Спинка прямая! И походка посвободней! Эх, мне бы твои двадцать… — она слегка запнулась, — пять! Смотри королевой! Улыбнись!
Продавщица наконец проснулась. В ее взгляде появился интерес. Я рассматривала себя в зеркале, испытывая странное удовольствие. Отражение было смутно знакомым. Я никогда не считала, что одежда, еда, украшения так уж важны. «Главное — человек», — внушала мне моя приемная мать, проходившая всю жизнь в одной юбке. Доброта, честность… бедность? Бедность тоже добродетель? Тут мне пришло в голову, что тряпки эти будут оплачены из кармана Аспарагуса. Я вспыхнула от стыда.
Ира, чуткая, поняла. Сказала тихо:
— А что поделаешь, доча, если жизнь такая подлая? Так много всего, глаза разбегаются, а купить не на что. Вот и крутишься… как можешь. Если бы я училась, я бы в опере пела, по заграницам каталась. Если б семья была приличная… А тетка меня ненавидела, зверюга! Куском хлеба попрекала. И маму мою… Ты не держи зла, — сказала она вдруг. — Да если бы я тебя принесла домой… Не приведи господи! Какой дом? Не было у меня никогда дома!
Я молчала. Слова ее рождали во мне сожаление и протест одновременно. «Не нужно прыгать, — думала я. — Нужно работать, заботиться о Катьке, не шляться по ночам». «Штопать носки», — подсказал кто-то внутри меня, и я невольно улыбнулась.
Каждому свое, вдруг поняла я. Старая, как мир, истина. Каждому свое. У каждого своя правда. И не надо судить. Перепуганная, почти ребенок, Ира бросила меня… Нет, не бросила, а оставила взрослым людям, которые могли обо мне позаботиться. Разве было бы лучше, если б она принесла меня в дом тетки, полный ненависти?
Я взглянула на нее. Она, непривычно молчаливая, смотрела серьезно. Морщинки в уголках губ, морщинки в уголках глаз… Ждала приговора.
«Бог ей судья», — решила я, и будто камень упал с души. А с ним всякие вопросы, вроде того, а где она была двадцать пять лет, почему да зачем, да как она могла… Как я устала от них! Не хочу больше. Хватит!
И еще одна мысль пробилась… Она любит меня! Любит, как умеет. Мама… Мама Ира.
Деньги Аспарагуса? Ну и черт с ним! Радость, которую подарила ему моя мать, дороже. Я рассмеялась. Это же всего-навсего деньги…
— Берем все! — повеселела Ира. — А туфли?
— И распусти волосы! — приказала она, когда мы сидели в нарядном кафе, пили кофе, ели многослойный шоколадный торт и глазели на проходящий люд. — Давай, давай, прямо сейчас!
Поддаваясь ее настроению, я сняла пластмассовую заколку, помотала головой. Волосы рассыпались по плечам. Она оценивающе оглядела меня, склонив голову набок и выпятив нижнюю губу.
— Надо стричься!
— Нет! — сказала я твердо. — Ни за что!
— Ладно, — сдалась она. — Тогда чуть-чуть покороче. Как у меня!
Я рассмеялась — в нас так мало общего! Вернее, нет вовсе.
Она тоже рассмеялась.
— Лизка, мы как подружки? — спросила она вдруг, и я едва не поперхнулась кофе. — Правда?
Она смотрела на меня, ожидая ответа, и я кивнула. Не знаю почему, но мне стало ее жалко. Хотя нет, знаю. Стареющая, бесприютная стрекоза…
— Ты и Катька, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Ты и Катька… мои любимые девочки. Если бы ты знала, как я вас люблю! Да я за вас… любому глаза выцарапаю!
Кончилось тем, что мы обе расплакались.
— Кто мой отец? — спросила я, вытерев глаза и высморкавшись.
Она улыбнулась:
— Один мальчик. Хорошенький был, чуть постарше меня…
— Он знал… обо мне?
— Не знал, — ответила она не сразу. — Никто не знал. Ни одна живая душа. Я глупая была… Мне бы к его родителям пойти, признаться… может, денег дали бы. Да и он любил меня, с ума сходил… А я молчала. Никто не знает — и вроде как ничего и нет. Я глупая была… — повторила она. — Боже, как я испугалась, когда меня схватило, прямо на улице, ночью… Бегу, кричу от боли… Там люди шли, мужчина и женщина. Схватили меня — и в больницу! Спасибо им.
Я не спросила, что она делала на улице ночью…
— Ты же родилась раньше, акушерка сказала. Я даже своего срока не знала.
— А… где он?
Она пожала плечами, задумалась. Потом сказала, не глядя на меня:
— Понятия не имею. Он ведь все равно ничего о тебе не знал. Я после этого с ним и не виделась ни разу. Рванула куда подальше… так меня тетка достала.
— Может, он здесь? — настаивала я.
— Понятия не имею, — повторила она. — Может, и здесь. — Она помолчала, по-прежнему рассеянно глядя в пустую чашку. — Зачем он тебе? Поверь, моя девочка, он тебе не нужен…
Глава 22Vita nova, она же dolce vita
Я чувствовала себя Золушкой на королевском балу. Летящая шифоновая юбка, черная в белый горошек, черный льняной жакет, желтый полупрозрачный шарф — это была новая я. Я косилась на себя во все встречные витрины. Голова стала странно легкой без привычного узла на затылке. Отставной генерал-вахтер отдал мне честь. Я хотела его расцеловать. И весь мир в придачу. Неужели мировосприятие зависит от одежды? Женское? Черной юбки в белый горошек и желтого шарфа? Неужели это так важно? Я всегда считала это суетой.
— Лиза! — Эрик Шкодливый нагнал меня в коридоре, тронул за рукав. — Доброе утро, Лиза. Какая вы сегодня красивая! Идете куда-нибудь после работы?
Я опустила взгляд — вспомнила о розовых носках. Сегодня Эрик был в синих, звездно-полосатых, выглядывавших из-под коротких штанин. На голове — картуз с кокардой.
— Пока не знаю, — ответила загадочно. — Может быть. — В голосе, к моему удивлению, прорезались незнакомые мяукающие интонации.
— Ваша сестра… — сказал Эрик. — Очень интересная женщина. Вы на нее похожи, Лиза.
— Интересная, — согласилась я, глядя ему в глаза. Они были зеленые в коричневую крапинку.
— Лиза, а что, если… — он запнулся и, кажется, смутился. Чудеса!
Я смотрела выжидательно.
— А что, если нам по чашечке кофе… выпить? Сейчас, пока народу мало. Как вы?
— Положительно, — ответила я.
И мы отправились в наше кафе на втором этаже.
Народу действительно было мало. Мы уселись у окна. Эрик пил коричневую бурду мелкими глотками и все поглядывал на меня. Мне хотелось спросить: «Что?» Он производил впечатление пацана. Футболка на нем сегодня была целая, но линялая, камуфляжной расцветки. И высокие шнурованные солдатские ботинки, над которыми торчали звездно-полосатые носки. И картуз, о котором я уже упоминала, — он его так и не снял. Сидел в головном уборе и пил кофе. Тощая длинная шея торчала из растянутого широкого ворота камуфляжной футболки, уши оттопыривались, как у Чебурашки. Не красавец, но личность вполне симпатичная. Безобидная. Из тех, кого обычно не принимают в расчет. Зачем я ему? Неужели из-за мамы Иры? Неужели и Эрик… тоже? А как же нетрадиционная ориентация?
— Лиза, — было видно, что он колеблется. — Лиза… вы… В вас чувствуется тайна! — выпалил он вдруг.
Тайна? Ну и хватил! Может, он шутит? Не похоже…
— Послушайте, Лиза… — Он стал рыться в своей пестрой торбе. — Вот! — протянул мне золотой тюбик губной помады.
Я машинально взяла. Сняла колпачок. Помада была лилового цвета.
— Я бы мог сделать вам лицо, — сказал он. — Хотите?
— Спасибо, Эрик. Я подумаю.
— Вы не понимаете, Лиза, — выпалил он горячо. — Я художник!
Я вздрогнула — художник? И этот тоже?
— У вас интересное лицо, Лиза. Необычное. Я хотел бы, если вы согласитесь… чтобы ваши фотографии напечатали в моей рубрике. Вы даже не представляете, насколько вы женственны. Согласны?
В его рубрике? Я вспомнила фотографии девиц с устрашающим макияжем и покачала головой.
— Подумайте, — попросил он грустно.
Я протянула обратно золотой тюбик.
— Это вам, — сказал он, отводя мою руку. — Это ваш цвет. Но только с черным. С черным идеально, и еще желтый шарф…
Я нерешительно держала подарок в руке и не придумала ничего лучше, как спросить:
— Это, наверное, дорого?
— Для меня бесплатно, — ответил он. Помолчав, спросил, не глядя: — Может, сходим куда-нибудь вечером?
Я едва не расхохоталась. Что это с ним?
— Сегодня я занята, — соврала без запинки. — Может, когда-нибудь… — Мне хотелось спросить, сколько ему лет.
Он проводил меня до самой двери. В моей комнате удобно расположился в дворцовом кресле главред. Ждал меня с нетерпением. Эрика как ветром сдуло.
— Лизонька, — Аспарагус поднялся мне навстречу. — А я уже заждался. Как… вы? Вас не было вчера…
— Хорошо, Йоханн Томасович, — ответила я. — Спасибо. Все хорошо.
— А… Ирочка? — он произнес ее имя с придыханием.
— Тоже хорошо.
— Ирочка сказала, у вас какие-то дела… — Он настороженно смотрел на меня, явно ревнуя.
Мне стало его жалко.
— Мы просто… прошлись по магазинам. — Я прикусила язык и вспыхнула, вспомнив, на чьи деньги мы вчера разгулялись.
— Может, поужинаем сегодня? — Он смотрел на меня с надеждой. На скулах выступили красные пятна. Выражение лица — глуповато-неуверенное.
Я отвела взгляд. Мне стало неловко. Неужели это любовь?
— Я позвоню, спрошу.
— Буду ждать ответа! — просиял он. — С нетерпением!
Он замешкался у двери, вернулся, молча взял меня обеими руками за голову и поцеловал в макушку. От него пахло хорошим одеколоном. После чего, не произнеся ни слова, он ушел. Похоже главред уже видел всех нас одной семьей. А как же Миша? Что сказала моя мать Йоханну о своем друге?
Мне было, разумеется, не до писем. Картины Игоря, новая одежда, Эрик, влюбленный, поглупевший на глазах Аспарагус… Ожидание перемен стучало молоточками и требовало отпереть дверь. Разве тут до жалующихся девушек? Не могла я сегодня ни сочувствовать, ни советовать!