— Совесть мучает?
Тот кивнул.
— Знаешь, это хорошо, что она… все выбросила, а то я бы, наверное, не решился уйти! — выпалил он вдруг. — В смысле, окончательно…
— Твое барахло на чердаке, — сказал Павел. — Кое-что я уже принес обратно.
— Как ты догадался? — обрадовался Юра.
— А куда это еще можно было деть? Машка никогда ничего не выбрасывает. А ты… если решил, то не разводи тут детский сад — если бы не она, если бы не я, то я бы… то да се. Решил? Все.
— Знаешь, я вчера как увидел ее… такая тоска взяла. Думаю, неужели обратно? Даже жить не хотелось. И сына жалко…
— Обратно не будет. Машка больше не придет. А сына станешь брать на рыбалку. Теперь можешь купить удочки. Заберешь машину…
— Откуда ты знаешь?
— Про удочки?
— Нет. Что она не придет.
— Знаю.
Юра недоверчиво смотрит на Павла. Сосредоточенно думает. Потом говорит:
— Ты отдал ей квартиру?
— А тебе жалко?
— Нет, но… а как же ты?
— А я тут, с тобой. Не против?
— Павлик… — произносит Юра, заикаясь. — Павлик… честное слово, ты мне… как брат! Я для тебя все! Мы тут так заживем! — От избытка чувств он вскакивает с плетеного кресла и падает обратно. — Павлик! Если бы ты только знал!
— Договорились, — отвечает Павел, которому уже надоела тема семейной жизни Юры. — Ну, где там Степан?
Они засиделись допоздна, как всегда. Разошлись, когда начал накрапывать мелкий теплый дождь. И Юра, наконец, высказал то, что мучило его.
— Значит, ей квартира дороже? Да?
— Пошли спать, — ответил Павел. — Тебе не все равно? Главное — свобода!
…Иллария сидит на диване. На журнальном столике перед ней разложены листки бумаги — история ее жизни. Имена, даты, суммы… Милицейские протоколы… И фотографии. Она на диване рядом с Онопко. Онопко с выпученными от ужаса глазами закрывается рукой. Он же в крови, без сознания. Она рядом, полулежа, юбка задралась, прядка волос упала на глаза. Она не помнит, когда Кирилл снимал ее. Она вообще мало что помнит. Только как ее тошнило… Иллюзия ее участия налицо. Не отвертишься.
И последняя фотография — как издевка: она рядом с мэром на каком-то юбилее… Мэр, радостно улыбаясь, смотрит на нее, в глазах восхищение. Она отбрасывает снимки, откидывается на спинку дивана. Ей есть что терять. Ее мир, который она почитала незыблемым, покачнулся и может рухнуть. Она вдруг вспоминает о Речицком — а что, если рассказать ему все? Он поможет. «Все? — думает она через минуту. — Исключено!»
Никто не может ей помочь. Никто.
Она смотрит на фотографии. В ушах звучит крик Онопко. Он ползет по полу, ему кажется, что он убегает. За ним тянется кровавый след…
В уголках фотографий дата. Иллария резко закрывает глаза и трясет головой, прогоняя видение. Она сидит так уже несколько часов. Она не пошла на работу. Позвонила Нюсе. Страшная, растрепанная, в ночной рубашке. Босая.
Иллария вскакивает с дивана, бежит в прихожую. Хватает сумку. Вытряхивает ее содержимое на журнальный столик. Лихорадочно роется, находит ключ с крошечным пультом. Есть! Теперь она сидит, зажав его в руке. Думает, уставившись в пространство. На войне как на войне…
— Посмотрим! — бормочет Иллария. Она похожа на безумную. — Посмотрим, кто кого!
Взгляд ее падает на забытое украшение на полу у окна. Она вскакивает, хватает его, оглядывается в поисках тайника. Распахивает дверцу серванта, бросает подвеску в серебряную вазочку. Через минуту вытряхивает из нее и прячет в кофейник. Достает из кофейника, бежит в туалет и бросает в унитаз. Спускает воду. Стоит, смотрит, как водоворот кружит блестящую вещицу…
В час дня позвонил Аспарагус.
— Йоханн Томасович! — закричала я радостно. — Как вы? Я собиралась вам звонить, даже взяла телефон у Нюси.
— Хорошо, — отвечает главред. — А вы как, Лиза?
— У меня все в порядке.
— А… Ира?
— Ира уехала, Йоханн Томасович.
— Как уехала? Почему? — Голос его потухает.
— Домой потянуло.
— Жаль, — говорит он. — Очень жаль. — Помолчав, спрашивает: — А что в редакции?
— Иллария просит вас вернуться. Она заходила вчера…
— Я не вернусь! У меня есть гордость.
— Йоханн Томасович, она просит у вас прощения.
— А почему через вас?
— Вы же не хотите с ней разговаривать. Она сказала, что бросаете трубку.
Главред молчит, борясь с собой. Видимо, сидеть под яблоней на даче ему надоело. Не такое это веселое занятие — сидеть под деревом с утра до вечера.
— А что она еще сказала? — спрашивает он, помедлив.
— Чтобы я позвонила и упросила вас вернуться. Если нужно, встала бы на колени. Журнал без вас просто загибается.
— На колени не стоит, — протестует Аспарагус дрогнувшим голосом. — Даже не знаю… Может, я зайду…
— Когда?
— Не знаю! Наверно, завтра. Или сегодня.
— Буду ждать! — радуюсь я. — Приглашаю вас на кофе! Мне вас очень не хватает, Йоханн Томасович. Приходите!
— Мне вас тоже не хватает, Лизочка. Если бы только вы знали, как мне вас не хватает!
А потом позвонил Игорь…
— Лиза, — произносит он таким голосом… — Лиза! Я не звонил… извините меня!
— Что-то случилось? — пугаюсь я.
— Нет… То есть да. Все в порядке.
— Игорь, вы не против, если мы поместим репродукции ваших картин в журнале?
— В журнале?
— Если вы не возражаете…
— Не возражаю… — отвечает он. — Конечно, помещайте, Лиза! Они ваши, делайте что хотите. Я так рад вас слышать!
— Я уже думала, вы не позвоните. Вы исчезли так внезапно.
— Внезапно… да. Вы не сердитесь?
— Вы мне ничего не должны… — Против желания в голосе моем слышится упрек.
— Не говорите так! — пугается Игорь. — Вы очень много для меня значите! Как там ваши девушки?
— Какие девушки? — не поняла я.
— С письмами.
— Девушки пишут письма.
— Лиза, мы не могли бы увидеться?
К его внезапным переходам трудно привыкнуть. Говорит ли это о творческой натуре?
— Могли бы. Где и когда? — Я твердо решила взглянуть на моего телефонного фантома. Взять его живьем.
— Когда? — переспрашивает он и вдруг выпаливает невпопад: — Я так счастлив, Лиза!
После этого заявления — щелчок и частые сигналы отбоя. Отключился? Я в недоумении. Счастлив, и что дальше? Странный человек…
Я смотрю на бледного монаха. Бледный монах смотрит на меня. Игорь снова повесил трубку. Просто сбежал.
Катька встречает меня радостным воплем и ковыляет навстречу. Около порога, покачнувшись, шлепается. Деловито встает, упираясь ручками в пол. Улыбается и кричит: «Ли-за!»
— Скажи: мама, — учит ее баба Капа.
Катька недоуменно смотрит на меня. Я хватаю ее на руки.
— Растет не по дням, а по часам, — говорит соседка. — Девка здоровая. Ты бы прикупила, Лизочка, ей одежки.
— Прикупим, баба Капа, — обещаю я. — Непременно! Да, Катюша?
Катька кивает и визжит от радости. У нее, как всегда, отличное настроение.
— Пойдем гулять, да, Катюша? Да, моя хорошая?
И мы идем гулять во двор, где много детей. Катька в красном комбинезончике цепко держится за мою руку, в другой у нее совок и ведро. У самой песочницы она выпускает мою руку и ковыляет вперед. Ложится животом на бортик песочницы, переваливается и падает уже по ту сторону.
Я усаживаюсь на скамейку рядом. Открываю книгу. Читаю одним глазом, другим присматриваю за Катькой. Она усердно копает ямку в центре песочницы. Как маленький экскаватор.
Глава 33Судьба
— Успокойся, — говорила себе Иллария, роясь в кладовке. — Тебе нужно сохранить голову…
Сохранить голову? Кажется, так не говорят. Говорят как-то по-другому… Она напряженно думает, застыв с ворохом старой одежды в руках. Знакомое словосочетание, которому чего-то не хватает, не дается. Подобные фразы люди произносят на автопилоте. Сохранить можно лицо, вспоминает Иллария. А голову? Сохранить трезвую голову! Вот оно! Или нет, говорят, кажется, «на трезвую голову». Так и не вспомнив, она продолжает лихорадочно рыться в старых вещах. Наконец находит то, что искала: старые джинсы, тонкий черный свитер, кроссовки — вещи, которые она не надевала несколько лет. Иллария стоит столбом, забыв, что нужно делать. Да что с ней такое?
— Ты это сделаешь, — говорит она себе в отчаянии. — У тебя просто нет выхода. Правда, ты можешь сбежать и начать все с нуля. Где-нибудь в другом месте. И всю жизнь ждать, что он тебя найдет. И снова бросит на стол толстый белый конверт…
Джинсы тесноваты. Черный свитер впору. Она рассовывает по карманам ключи, складной нож на пружине, подаренный поклонником в незапамятные времена, фонарик. Некоторое время стоит в прихожей, пытаясь унять дрожь в коленках.
— Успокойся! — приказывает она себе. — Иди! Время!
Часы — фарфоровый кот с бегающими туда-сюда глазами — показывают двенадцать.
Она оставила машину далеко от дома Кирилла. Без пятнадцати час. Ночь удивительно тихая, безветренная и очень темная. Время от времени вспыхивают молнии. Надвигается гроза. Нужно спешить, чтобы успеть до дождя. Она шла по пустынной деревенской улице, прижимаясь к забору. Илларии казалось, она слилась с деревьями и кустами в единое целое. Ни звука вокруг. Где-то далеко проехала машина, громыхнул мотор.
Створки ворот, повинуясь кнопке пульта, медленно разъехались в стороны. Иллария тенью проскользнула во двор. Замерла, прислушиваясь. Дом только угадывался во мраке — здесь было темнее, чем на улице. Она постояла, привыкая к мраку, и через минуту уловила едва заметный блеск оконных стекол.
Иллария отперла дверь на ощупь. Вошла внутрь. Светя себе фонариком, отключила сигнализацию. Прислушалась. В доме царила тишина. Сейф — в кабинете на втором этаже. Она бесшумно поднялась по широкой лестнице, повинуясь скорее инстинкту, чем зрению. Ладони в тонких резиновых перчатках стали влажными. Круг света от фонарика плясал на ступеньках. Она споткнулась и с трудом подавила крик. В коленках — давешняя противная слабость…