[7]. Сегодня ночью разнесся даже слух, что сенешаль д’Арманьяк собрал там значительные силы. Эти гугеноты растут как грибы по всей Франции.
– Я слышал, – сказал один из присутствующих, – что через несколько часов королева волей-неволей будет на пути в Париж, а сенешаля после турнут как следует. Опасно только одно, как бы королева не вздумала улизнуть обратно к себе в Наварру, а там ее не захватишь среди гор и обожающих ее горцев. Следовало бы ее захватить, и прибудет же наконец приказ двора насчет этого. Хорошо, что она не мужчина, иначе она была бы таким же опасным врагом, как и адмирал. Но хотя она и гугенотка, ее нельзя не уважать. Муж ее был жалок в сравнении с ней…
Филипп вышел на площадь вполне довольный. Вести были прекрасные. Никаких передвижений войск не предполагалось; приказа о захвате королевы еще не было, его только ожидали через несколько часов, а королева тем временем успеет покинуть Нерак. Ни у кого, очевидно, и мысли не было, что королева попытается соединиться с сенешалем. Это показалось Филиппу странным. «Быть может, губернатор догадывается об этом? – подумал он. – И втайне послал уже войско, чтобы помешать этому?» Филипп решил еще потолкаться в народе, чтобы узнать побольше. Три часа бродил он, останавливаясь около винных лавок, прислушиваясь к разговорам солдат и дворян. Нового, однако, он ничего не узнал. Пьер следовал за ним издали, ратников же не было видно, – они, как он им приказал, очевидно, добывали вести от солдат в винных лавках.
Убедившись, что приказов о каких-либо передвижениях войск еще не было, Филипп уселся перед одной из винных лавок и спросил себе бутылку хорошего вина. Почти тотчас же пятеро дворян заняли соседний столик. Взглянув на них, Филипп едва овладел собой: один из дворян, называвшийся Раулем, был тот самый, который разговаривал с Жаком около Базаса, и теперь он пристально смотрел на Филиппа. Уйти тотчас же – значило навлечь на себя прямое подозрение, и Филипп продолжал спокойно сидеть, обдумывая, как поступить, если Рауль обратится к нему, а Рауль между тем говорил о нем с сидевшим с ним рядом кузеном.
– Знаешь ты этого молодого дворянина, Луи? – спрашивал он. – Мне почему-то очень знакомо это лицо. Среди соседних дворян ведь нет такого?
– Не могу сказать, Рауль. Только и мне лицо это знакомо; к тому же оно из таких, которые не скоро забываются.
Рауль присоединился к общему разговору, но вдруг схватил кузена за руку.
– Знаю, где видел это лицо, – это один из тех, которых мы остановили два дня тому назад близ Базаса.
– Не может быть, Рауль! Те были… – и он вдруг остановился.
– Сам видишь, Луи. Это и есть тот высокий, стройный, красивый юноша с серыми глазами… Я еще тогда обратил внимание на этот цвет лица и светло-русые волосы, и приписывал это английской крови, которой немало в Гиени…
– Сходство действительно есть, но вряд ли это тот самый. Зачем было бы дворянину одеваться крестьянином?
– Вот это-то я и хотел бы знать. Быть может, это гугенот из свиты королевы, исполнявший тогда какое-нибудь поручение, да и теперь делающий то же. Он расплачивается… Я пойду за ним. Тут есть что-то таинственное. Не пойдешь ли и ты со мной? Господин д’Эстанж, у меня к вам дело.
И Рауль в сопровождении двух товарищей последовал за Филиппом.
Глава XII. Бегство
Филипп видел, что Рауль и два его товарища встали, когда он уходил, и с беспечным видом через некоторое время свернул в боковую улицу. За ним все время слышались шаги, а затем кто-то крикнул:
– Стойте, молодой человек! Мне нужно поговорить с вами.
Филипп обернулся с выражением изумления.
– Это вы мне кричите, милостивый государь? – спросил он. – Предупреждаю вас, что со мной нельзя безнаказанно говорить таким тоном.
Рауль засмеялся.
– Так же ли вы строги в крестьянском платье?
– Я не привык к загадкам, милостивый государь, – сказал надменно Филипп. – Я вижу, что вам угодно ссориться со мной, хотя я, кажется, не оскорблял вас. Вы, должно быть, из тех, которые щеголяют своей храбростью, когда думают, что могут делать это безнаказанно. В данном случае вы ошиблись. Я здесь чужой и потому прошу одного из господ быть моим секундантом.
– Это недоразумение, Рауль, – сказал Луи, кладя свою руку на плечо кузену. Но тот гневно сбросил ее.
– Он вызвал меня на дуэль, так пусть она состоится, – сказал он.
Луи попытался было успокоить своего кузена, но вспыливший Рауль не хотел ничего слушать.
– Лучше нам не терять времени в пустых разговорах, – сказал холодно Филипп, – отыщем подходящее место и покончим с этим.
– Я думаю, что молодой человек прав, – заметил серьезно д’Эстанж, – дело зашло слишком далеко. Я могу только сказать, что ваш противник, имени которого я не знаю, вел себя прекрасно, и так как ваш кузен, разумеется, будет вашим секундантом, то я почту за честь предоставить себя в распоряжение этого незнакомого дворянина.
– Нужно выйти из города, – сказал Рауль, возвращаясь на главную улицу.
– Благодарю вас, милостивый государь. Вы согласились оказать услугу человеку, которого даже и имя вам было неизвестно, – сказал Филипп д’Эстанжу. – Однако вам следует знать его. Меня зовут Филипп Флетчер; со стороны отца я англичанин, со стороны матери – француз; я двоюродный брат графа Франсуа де Лаваль и по матери внук графа де Мулена.
– Две известные фамилии Пуату, – вежливо заметил д’Эстанж. – Я очень сожалею, что вышла такая неприятная история. Рауль де Фонтэн был не прав, позволив себе окликнуть вас так грубо; но для вас было бы благоразумнее не обратить на это внимания. Или… – д’Эстанж улыбнулся, – господин Рауль был прав, заподозрив, что вы здесь по важному делу и предпочтете дать убить себя, чем выдать что-либо?
– Я не могу подтвердить ваших предположений, – сказал Филипп, – но скажу, что всегда предпочел бы самую неравную дуэль и смерть долгому заключению и допросам, могущим окончиться смертью на костре.
Д’Эстанж не сказал на это ни слова. Несмотря на свои родственные отношения с Гизами, он, подобно многим другим дворянам-католикам, осуждал преследование гугенотов.
Выйдя из городских ворот, они спустились к берегу реки и прошли подальше в сторону от дороги. Там противники молча сняли с себя верхнее платье и куртки.
– Господа! – сказал д’Эстанж, – я убежден, что дуэль не так уж необходима. Если господин де Фонтэн выразит сожаление, что он не с должным уважением говорил с моим доверителем, то последний, я уверен, с радостью примет его извинение.
– Я такого же мнения, – сказал Луи де Фонтэн, – и я уже сообщил это моему кузену.
– А я уже сказал, что не желаю извиняться, – возразил Рауль. – Я хочу биться не за себя, а за короля, и убежден, что этот молодой человек, кто бы он ни был, дворянин ли или крестьянин, каким я его видел недавно, злоумышляет против его величества.
– В таком случае нечего терять время, – сказал серьезно д’Эстанж. – Со своей стороны мы сделали все, чтобы предотвратить эту в высшей степени неравную борьбу.
Раздраженный замечанием о неравной борьбе и втайне презирая своего противника, Рауль с ожесточением напал на него, уверенный в быстром исходе схватки. Однако выражение его лица быстро изменилось, когда Филипп с ловкостью и силой отразил удар, которым Рауль намеревался сразу окончить борьбу. В продолжение нескольких минут ни один из противников не получал перевеса. Рауль выходил из себя и нанес наконец своему противнику такой удар, который, казалось, должен был сразу завершить дуэль. Но Филипп искусно отразил его и с быстротой молнии вонзил свой меч по самую рукоятку в грудь врага. Рауль пал мертвым.
– Кто бы подумал, – воскликнул д’Эстанж, – что знаменитый дуэлянт Рауль де Фонтэн получит смертельный удар от руки юноши!
Между тем к месту дуэли подъезжал с отрядом граф Дарбуа, губернатор Ажана. Он ужаснулся, увидев мертвым Рауля де Фонтэна;
– Какое несчастье! И в такую минуту! Кто же оказал такую плохую услугу его величеству; не вы ли, господин д’Эстанж?
Узнав подробности происшествия и расспросив Филиппа о его происхождении и религии, губернатор, несмотря на настояния д’Эстанжа, приказал арестовать его.
Двое солдат с обнаженными мечами повели Филиппа в город. На пути он заметил Пьера, спокойно смотревшего на него. Его отвели в замок и заключили в камеру в башне, окна которой были снабжены железными решетками и выходили на реку.
Невеселой представлялась будущность Филиппу. Бегство королевы Наваррской придаст подозрениям против него характер достоверности, и судьба его будет решена. Он был уверен, что Пьер сделает все возможное, чтобы спасти его, но едва ли это удастся, несмотря на всю изобретательность юноши. «А все-таки я попробую дать ему знать, где я заключен, – думал про себя Филипп. – Можно поручиться, что он узнает мою шляпу с ее тремя длинными перьями, если я выставлю ее из окна». Он взял шляпу и просунул ее сквозь решетку. Целых два часа стоял он таким образом со шляпой в руке, пристально наблюдая за каждой лодкой, проезжавшей по реке. Наконец он увидел лодку с двумя гребцами и человеком, сидящим на корме, в которых узнал Пьера и двух своих солдат. Он увидел, как Пьер, смотревший на замок, вдруг хлопнул в ладоши и что-то сказал гребцам. Уверенный теперь, что сигнал его замечен, Филипп втащил шляпу в камеру, продолжая смотреть за удалявшейся лодкой.
– Больше мне нечего делать, – сказал он, – теперь все в руках Пьера.
Некоторое время он прислушивался к шагам часового, ходившего взад и вперед перед его дверью, а затем заснул и проснулся, только когда услышал, как отодвинулся засов его двери, и ключ повернулся в замке. Вошел человек в сопровождении двух солдат и поставил на стол цыпленка, бутылку вина и хлеб.
– Господин д’Эстанж кланяется вам и посылает это, – сказал он. Затем Филипп снова остался один.
Часа два спустя после наступления ночи он услышал шум во дворе замка, как бы от движения конницы. Ему пришла мысль, что получено приказание от двора захватить королеву и что отряд всадников выступает для исполнения этого. «Успеют ли предупредить королеву, – думал Филипп. – Можно с ума сойти, сидя в заключении, когда знаешь, что успех всего дела висит на волоске».