кую веру. Говорят, что королева Наваррская не сочувствует этому браку и опасается, что Генрих забудет в Париже те скромные обычаи, в которых он воспитан, и под влиянием Маргариты и двора перейдет в католичество. Трудно сказать, насколько справедливы эти опасения, но Генрих может сделаться королем Франции, и вопрос о вере должен тревожить его.
– В одном я уверен, – сказал он мне однажды, – если Карл и его два брата умрут без потомства, Франция не пожелает иметь короля-гугенота. Гизы, духовенство, Папа и Испания не допустят этого.
– Это правда, принц, – ответил я, – по моему мнению, вам лучше остаться королем Наваррским, чем сделаться королем Франции.
– Я думаю, Филипп, что, когда он будет королем Наваррским, Гизы найдут в нем соперника более опасного, чем в лице теперешних вождей гугенотов. Сначала я думал, что он прост и откровенен, и такого же мнения о нем все приближенные, но из частых разговоров с ним я убедился, что ошибаюсь. Под веселой, беспечной внешностью кроется много ума, а также расчета и честолюбия; он втайне изучает людей и умеет приспособляться к ним. Я уверен, что он будет со временем великим вождем. Королева Наваррская принимала в Ла-Рошели многих знатных дам и в том числе мою мать. Она пригласила маму посетить ее в Беарне, а принц настоятельно требовал, чтобы я приехал с ней. Если ты приедешь, то, конечно, поедешь с нами и будешь с радостью принят Генрихом. Мы отлично поохотимся и хорошо проведем время, тем более что при дворе у них все так же просто, как и у нас в Лавале.
Это письмо ускорило отъезд Филиппа. Предстоящая охота в горах Наварры очень улыбалась ему. Он любил молодого принца и давно уже был убежден в его уме и проницательности.
Он пошел с письмом к своему дяде Гаспару и прочел ему его. Гаспар задумался.
– Это для меня ново, – сказал он наконец. – Я, как и все другие, думал, что Генрих Наваррский простодушный, беспечный юноша, который любит охоту и, подобно своей матери, не терпит придворных церемоний; но если правда то, что пишет Франсуа, а ты, кажется, также того же мнения, то в судьбе Франции наступит большая перемена. До сих пор несчастные гугеноты постоянно попадались в ловушку; но если Генрих Наваррский будет мудрым политиком, он сумеет бить врагов их же собственным оружием и добьется для гугенотов того, чего они никогда не достигнут мечом. Но помни, что гугеноты наверняка не поблагодарят его за это. Моя жена и твоя мать ужаснулись бы, если бы я сказал им, что Генрих, сделавшись католиком, может лучше залечить открытые раны Франции и обеспечить свободу вероисповедания гугенотам, чем если он будет протестантским королем. И я совершенно согласен с ним, что если он останется гугенотом, то никогда не вступит на французский престол.
– Неужели вы думаете, дядя, – воскликнул Филипп с негодованием, – что он способен переменить веру?
– Я не знаю его, Филипп, но высказываю свое мнение о нем только со слов, которые слышал от тебя и твоего кузена. Гугеноты смотрят на дело различно: одни готовы лучше умереть на костре, чем отступить на один шаг от своей веры; другие сознают, что протестантство лучше и чище католицизма, но готовы сделать некоторые уступки в интересах мира. Ты сам знаешь, что принцы и принцессы, вступая в брак с коронованными особами, обязаны принять их веру, и недавно еще, когда наша королева Елизавета хотела вступить в брак с принцем Анжуйским, то поставила условие, чтобы он принял протестантскую веру, и это требование не казалось чем-нибудь необычным. Настанет, быть может, время, когда Генрих Наваррский будет считать французский престол, свободу вероисповедания и всеобщий мир недорого купленными ценой исполнения желаний большей части народа. Если он это сделает, гугеноты, конечно, будут очень огорчены, но для них это будет лучше.
Три дня спустя Филипп и Пьер находились уже в Лондоне, чтобы оттуда перебраться в Ла-Рошель. Дядя щедро снабдил его деньгами, отец также настоял, чтобы он взял и от него крупную сумму.
– Ты не должен стесняться в средствах и до сих пор слишком скромно расходовал свои деньги.
Корабль быстро доставил их в Ла-Рошель, а на другой день Филипп был уже в Лавале. Он знал, что после битвы при Монконтуре замок был сожжен королевскими войсками, но тем не менее его поразила страшная картина разрушения: только центральная часть замка не была вконец разрушена, и потому графиня поселилась там.
– Да, многое переменилось здесь, Филипп, – говорила графиня. – У меня большие средства, скопленные долголетней жизнью в деревне, и я могла бы исправить все это, но стоит ли? Если разгорится война, то она сосредоточится около Ла-Рошели, и замок будет снова разрушен.
Франсуа был в восторге от приезда Филиппа.
– Как раз вовремя! – говорил он. – Мы в конце этой недели едем в Беарн, и хотя ты мог бы приехать и один следом за нами, а все же лучше ехать вместе. Люди твои здесь; тебе достаточно двоих, которые были ранены, но еще не совсем оправились.
Три дня спустя графиня с сыном и Филиппом выехали из замка в сопровождении шести вооруженных ратников, так как дороги были небезопасны от разбоя, которому предались множество распущенных солдат. Графиня ехала верхом, а ее служанка – позади одного из всадников. Переезды делались небольшие; останавливались они в гостиницах в городах или же чаще в попутных замках знакомых дворян. Правда, на пути они нередко встречали подозрительные группы людей, но те с мрачным видом сторонились вооруженных солдат, и путники благополучно достигли Беарна.
Замок короля Наваррского оказался не столь величественным, каким был Лаваль до его разрушения. Он находился вблизи города, где наши путники и оставили своих ратников. Принц Генрих выбежал к ним в простой одежде горожанина.
– Добро пожаловать! – говорил он, помогая графине сойти с лошади и вводя ее в дом.
Минуту спустя он снова вышел к Франсуа и Филиппу.
– Вот теперь, когда я передал графиню маме, я ваш, – сказал он сердечно. – Очень рад видеть вас обоих.
– Мой кузен настаивал, чтобы я ехал сюда с ним, принц, – сказал Филипп, – и уверял меня, что вы не будете недовольны. Остановлюсь я, конечно, в городе.
– Нет, этого вы не сделаете, – возразил принц. – Правда, мы здесь бедны, но не настолько, чтобы отказать себе в удовольствии принимать гостей. Вам уже приготовлена комната.
Филипп удивился.
– А вы думали, – сказал смеясь принц, – что по нашему королевству можно ездить инкогнито? Мы слабы и потому должны быть настороже. Половина всех путешественников приезжает сюда обыкновенно с каким-нибудь злым умыслом, подосланные королем Филиппом Испанским или Гизами, и если только они не едут очень быстро, то нас извещают о них за двадцать четыре часа до их прибытия. Если же нам нужно, чтобы они прибыли позднее, их всегда задержит что-нибудь в пути: или лошадь раскуется, или затеряется часть багажа, или пропадет какая-нибудь важная бумага… И такие вещи случаются нередко. Затем, приехав, они узнают, что я уехал на охоту на две недели в горы, а мама – в Нерак. Мы узнали вчера утром, что вы пересекли границу и что с графиней едут сын и высокий молодой англичанин. Кто этот англичанин – угадать было нетрудно.
– Но мы ничего не потеряли в дороге, ваше высочество? – сказал Франсуа, улыбаясь.
– Это случается не всегда и не со всеми, – ответил смеясь принц.
Принц провел своих гостей в дом, где их радушно приветствовала королева.
На другой день наши друзья уехали с принцем в горы на охоту за кабанами, волками и дикими козами. Вместе с ними поехали двое ловчих и трое слуг. В тот же день собаки подняли в лесу огромного оленя, который бросился искать спасения в бегстве. С громким лаем понеслись вслед за ним собаки, и охотники едва успевали следовать за ними на своих прекрасных конях. После часовой бешеной скачки им удалось наконец нагнать оленя, который, спасаясь от собак, бросился в небольшой пруд, из которого охотники с трудом выгнали его с помощью жердей. Выскочив из воды, олень снова пустился бежать, но, убедившись, что ему не уйти от своих преследователей, он вдруг обернулся и, грозно наклонив рога, стал ожидать своих врагов. Рассвирепевшие собаки яростно набросились на него, но в следующее мгновение две из них взлетели на воздух с распоротыми животами. Остальные собаки обступили животное с громким лаем, но не решались подойти близко. Принц соскочил с коня и, подойдя к животному из-за дуба, ловким ударом охотничьего ножа подрезал ему подколенные сухожилия, – олень тотчас упал на землю.
Охотники пробыли в горах три недели и ночевали в пастушьих хижинах, а иногда под открытым небом.
– Что вы скажете о браке, который мне устраивают? – спросил однажды неожиданно принц, когда они сидели вокруг большого костра в лесу.
– Это будет великой выгодой для нашей веры, если только ваше высочество изъявите свое согласие, – ответил осторожно Франсуа.
– Политичный ответ, господин Лаваль… А вы что скажете, сэр Филипп?
– Это вопрос слишком сложный, чтобы я мог составить свое мнение. Многое можно сказать и за и против этого брака. Например… вы рыболов, ваше высочество?
– Неважный… Но какое это имеет отношение к моему вопросу?
– Я хотел сказать, что когда рыбак поймает очень большую рыбу, то рискует, что она его самого стащит в воду.
Принц засмеялся:
– Верно, сэр Филипп. Таково же и мое мнение об этом браке. Маргарита де Валуа слишком большая рыба в сравнении с беарнским принцем, и не только она одна будет тащить его, но другие большие рыбы потащат и ее вместе с ним. Моя добрая мама опасается, как бы я не погубил тела и души, испытав развлечения французского двора; но есть нечто другое, что меня тревожит больше всяких развлечений, – это король, находящийся под влиянием Екатерины Медичи, герцог Анжуйский, выставивший на позор тело моего дяди Конде, а там еще Лорран, Гизы, Папа и буйная парижская чернь. Мне кажется, я буду не рыбаком, а маленькой рыбкой, попавшей в крепкие сети… – Он задумчиво устремил глаза на огонь. – Теперь король на нашей стороне, – прибавил он, – но надолго ли…