Возможно, Толстой не просто любил Ванечку, как старый отец любит позднего ребенка, но испытывал к нему определенный духовный интерес. Ванечке легко давалось то, что сам Толстой добивался в себе с огромным трудом. У него от рождения было то, к чему отец так стремился. Поэтому он любил проводить с ним время, часто играл с ним и в то же время вел самые серьезные разговоры о добре, любви и справедливости. И трудно сказать, кто кого учил. Он говорил отцу: «Папа́, никогда не обижай мою маму». А матери: «Не сердись, мама. Разве не легче умереть, чем видеть, когда люди сердятся…»
Однажды Ванечка все-таки обиделся на отца и запретил ему входить в свою комнату. Толстой оскорбился и нарочно вошел. Потом он записал в дневнике: «Трудно нам, порченным гордецам, прощать обиду, забывать ее, любить врагов, даже таких, как милый 3-летний В.». Работая над «Катехизисом» (кратким изложением своей веры), Толстой писал Попову: «Проверка одна – доступность младенцам и простым людям – чтобы было понятно Ваничке и дворнику».
Ванечка обладал выдающимися способностями. В шесть лет свободно говорил по-английски (и даже учил английскому старого художника Ге, который говорил о нем: «Это мой учитель»), понимал немецкий и французский языки. Он хорошо рисовал, был очень музыкален, сначала диктовал, а затем сам писал письма родным и, не прожив на свете и семи лет, оставил художественный рассказ «Спасенный такс», напечатанный Софьей Андреевной после его смерти.
И умирал он как-то необычно… Незадолго до смерти спросил мать, правда ли, что дети, умершие до семи лет, становятся ангелами. Да, ответила она. «Лучше и мне, мама, умереть до семи лет». У него не было страха смерти («Не плачь, мама, ведь это воля Божья»), но при этом на смертном одре испытывал тоску. Последними словами были: «Да, тоска…» (По версии Льва Львовича, последние слова младенца: «Вижу… Вижу…»).
Его похоронили рядом с братом Алешей на кладбище села Никольское близ Покровского-Стрешнева, где родилась Софья Андреевна. В 1932 году здесь прошла трасса строительства канала Москва-Волга, и останки детей перезахоронили в селе Кочаки в нескольких километрах от Ясной Поляны, где покоятся многие члены семьи Толстых. Как рассказывала свидетельница, «гробы были выкопаны из сухого песчаного грунта, и при вскрытии гроба Ванечки поразило, что его голова с локонами была как живая, но буквально на глазах, от соприкосновения с воздухом, кожа лица стала темнеть и волосы осыпались».
Софья Андреевна не могла оправиться от потрясения многие годы. Именно с этого началось ее серьезное психическое расстройство. Ее мучили ночные галлюцинации, в Ясной Поляне она уходила в сад и беседовала с мертвым Ванечкой на сокровенные женские темы. Но и Толстой, много видевший в жизни разных смертей, сначала не мог определить отношения к этой смерти. «Похоронили Ванечку. Ужасное – нет, не ужасное, а великое душевное событие. Благодарю тебя, Отец. Благодарю тебя».
За что он благодарил Бога? За смерть сына? За новое испытание? Или за новое понимание смысла жизни? Несколько позже он записал в дневнике: «Смерть Ванечки была для меня, как смерть Николеньки (старшего брата Толстого – П. Б.), нет, в гораздо большей степени, проявлением Бога, привлечением к Нему. И потому не только могу сказать, что это было грустное, тяжелое событие, но прямо говорю, что это (радостное) – не радостное, это дурное слово, но милосердное от Бога, распутывающее ложь жизни, приближающее меня к Нему событие».
И затем: «Смерть детей с объективной точки зрения: природа пробует давать лучших и, видя, что мир еще не готов для них, берет их назад. Но пробовать она должна, чтобы идти вперед. Это запрос. Как ласточки, прилетающие слишком рано, замерзают. Но им все-таки надо прилетать. Так Ванечка. Но это объективное дурацкое рассуждение. Разумное же рассуждение то, что он сделал дело Божие: установление царства Божия через увеличение любви – больше, чем многие, прожившие полвека и больше».
И еще: «Да, жить надо всегда так, как будто рядом в комнате умирает любимый ребенок. Он и умирает всегда. Всегда умираю и я».
На третий день после смерти сына Толстой сказал: «В первый раз в жизни я чувствую безвыходность…»
А Софья Андреевна утверждала, что именно после смерти Ванечки Лев Николаевич стал стариком.
Завещание младенца
С февраля по апрель 1895 года Лев Львович лечится в подмосковной санатории Ограновича, а затем по его совету уезжает в Ганге – городок на юге Финляндии с большинством шведского населения. Здесь он пробудет до осени, а в сентябре переедет в Швецию, в Энчёпинг, к врачу Эрнсту Вестерлунду.
Весь 1895 год Лев Львович всё еще остается «толстовцем» и очень нуждается в поддержке отца. «Милый друг папа́, нет дня, чтобы я не думал о тебе…» – пишет он ему из Гангё.
Отец же озабочен совсем другим. 1895 год – одновременно и тяжелое, и очень насыщенное разными событиями время в жизни Толстого. Смерть Ванечки, начало душевной болезни жены, ее увлечение музыкантом Сергеем Ивановичем Танеевым, которое рождает в шестидесятисемилетнем Толстом чувство ревности, поведение младших сыновей Андрея и Михаила, женитьба старшего Сергея и другие семейные волнения отвлекают Толстого от творческой работы, но все-таки не настолько, как во время помощи голодающим. В этом году написана одна из его лучших повестей «Хозяин и работник», пишется «Воскресенье», задумана пьеса «И свет во тьме светит».
Этот год – начало театрального триумфа Толстого. 18 октября на сцене Александрийского театра состоялась премьера «Власти тьмы». Успех был невероятный! Из семьи Толстых на премьере были Софья Андреевна с дочерью Таней и сыном Михаилом. Толстой в Петербург не поехал.
«Вызывали неистово автора, – пишет Софья Андреевна мужу, – целый антракт кричали, пока сказали, что автора в театре нет. К нам в ложу нагрянуло столько народу, баронесса Икскуль, Репин, Григорович, дамы разные – просто ужас».
На премьере пьесы в Малом театре в Москве 29 ноября Толстого тоже не было. Но он пришел на генеральную репетицию спектакля.
«Поставили “Власть тьмы” превосходно, – в тот же день в письме к Льву Львовичу поделилась радостью Софья Андреевна. – Декорации так сделаны, особенно двора, что полный престиж и можно забыть, что это театр, а не действительность. Играют тоже хорошо, хотя желательно бы лучше. Когда кончилась сцена Митрича с девчонкой, которая сыграла удивительно, – весь театр плакал… Папа не очень показывал, что с ним происходит; он усиленно сморкался и молчал. Только сказал, что жалко, что такую девочку маленькую играть заставили такую ужасную вещь и что совестно это. А это-то и трогательно, по-моему, что девочка маленькая».
С этого времени «Власть тьмы» с успехом шла во многих театрах. Но слава Толстого-писателя не мешала власти продолжать и даже усиливать гонения на «толстовцев». Кроме Хохлова и Изюмченко за отказ от военной службы пострадали публицист Михаил Аркадьевич Сопоцько и друг Толстых, театральный деятель Леопольд Антонович Сулержицкий – одного посадили в тюрьму и сослали в Олонецкую губернию, другого отправили на принудительное психиатрическое обследование.
В июне 1895 года начинаются гонения на секту духоборов, которой сочувствовал Толстой. Поводом стало торжественное сожжение духоборами оружия в Елизаветпольской и Тифлисской губерниях. Если в первой – это прошло сравнительно спокойно, то в Тифлисской – губернатор Шервашидзе с казаками устроили настоящее побоище. «Так били, так раскровянили лица, что брат брата не узнавал: трава была не видна от крови», – вспоминали очевидцы. Рассказывали страшные подробности о постое казаков в духоборческом селе: «Казаки откровенно грабили, секли мужчин и насиловали женщин, предварительно заперев мужчин в сараи».
На Кавказ с целью выяснить положение дел отправляется соратник Толстого Бирюков. Толстой пишет первое письмо руководителю духоборов Петру Васильевичу Веригину, которое начинается обращением «Дорогой брат!», а заканчивается словами: «Не могу ли чем-нибудь служить вам? Вы меня очень обрадуете, если дадите какое-либо поручение». С этого момента начинается деятельное участие писателя в судьбе духоборов, которое завершится их переселением (около 8000 человек) в Канаду в 1898–1899 годы. Чтобы финансировать это переселение, Толстой, вопреки своему отказу от авторских прав, все-таки продаст права на издание романа «Воскресение» издательскому магнату Адольфу Федоровичу Марксу.
В свете этих событий отец просто не мог глубоко входить в положение больного, но все-таки уже выздоравливавшего сына. Поэтому пять писем, написанных им Лёве с мая по декабрь 1895 года, это совсем не мало, но очень много.
«Соскучился по тебе, дорогой Лёва, давно не имея известий о тебе и зная, что ты один. Не знаю, как на тебя, – и в болезненном состоянии, – но я любил и молодым и теперь люблю быть один. Ближе к Богу, не развлекают от Него. А это очень хорошо всем нам и тебе в особенности, в твоей болезни».
В подробности физического состояния сына он не входит и о них не спрашивает. Его волнует только его духовное настроение. «Одно, что бы я желал для тебя, это то, чтобы ты хоть немного верил, что основа твоей жизни в душе, а не в теле».
С большей озабоченностью он пишет о болезни Софьи Андреевны. Но и здесь Толстой неумолим: «Душевное состояние мама́ лучше в том смысле, что горе менее остро, физически лучше, но нехорошо тем, что она не может подняться на религиозную точку зрения и прямо страдает о том, что дорогое ей существо, бывшее живым, зарыли в землю, и от существа этого ничего не осталось…»
А в дневнике замечает: «Соня всё так же страдает и не может подняться на религиозную высоту… Причина та, что она в животной любви к своему детищу привила все свои духовные силы».
Впоследствии Софья Андреевна прочитает эти слова и оскорбится. «Почему животной любви? – спрашивает она в “Моей жизни”. – Много у меня было детей, но именно к Ваничке в наших обоюдных чувствах преобладала духовная любовь. Мы жили с ним одной душой, понимали друг друга и постоянно уходили, несмотря на его возраст, в область духовную, отвлеченную».