— Так что же, Джон? И ты онемел, как твоя дочь? Всегда вместе против меня? Ты даже не упрекнул ее, что она возвращается так поздно, а я умираю от страха!
— Мне очень жаль, мама, поверь, — тихо сказала Патриция. — Сегодня Кинг пришел поздно. И он обязательно хотел меня проводить. Вы, наверное, его слышали.
— Конечно, — сказал Буллит, — его голос…
Сибилла не дала ему закончить.
— Хватит, хватит! — закричала она. — Я больше не хочу, не хочу жить в этом безумии!
Она повернулась ко мне, сотрясаясь от безмолвного и бессмысленного хохота, и закричала:
— Вы знаете, кто это — Кинг, которого моя дочь ждет до вечера, чтобы он ее проводил? И чей голос мой муж узнает? Вы знаете? — Сибилла перевела дух, чтобы закончить пронзительным вскриком: — Это лев! Лев! Хищник! Чудовище!
Она была на грани истерики и, видимо, сама это поняла. Отчаяние и стыд стерли все иные чувства с ее лица, она выбежала из комнаты.
Патриция сидела очень прямо в своем нарядном платьице, но загар на ее щеках словно потускнел.
— Пойди к ней, — сказала она своему отцу. — Ты ей сейчас нужен.
Буллит повиновался. Девочка посмотрела на меня. Взгляд ее был непроницаем. И я ушел. Никому из них я не мог помочь.
«Дочь льва», — говорили о Патриции люди в заповеднике.
XIII
Бого, ожидавший меня перед хижиной, вошел вслед за мною в комнату и спросил:
— Когда подать ужин?
Его форменная одежда, его голос, его лицо, его манера себя держать, а главное — необходимость отвечать ему, все взвинтило меня до предела.
— Какой там ужин! — сказал я. — Да ладно, поем позднее.
— Месье хотел, чтобы я сложил вещи сегодня, чтобы уехать утром, — напомнил Бого.
— Уедем, когда я захочу, — ответил я, стискивая зубы.
Бого заколебался, склонил голову, но все же спросил:
— Но ведь мы уедем, месье, правда?
Его тон, выражавший боязнь, упрек и упорное желание покинуть заповедник как можно скорее, был мне невыносим.
— Это уж мое дело, — ответил я.
— А как же самолет, месье? — пробормотал Бого.
Наверняка я бы поступил точно так же, даже если бы мой шофер не проявил столько упорства. Но в этот момент мне казалось, что только дух противоречия против отвратительного насилия заставил меня восстать. Я вырвал листок из блокнота, написал несколько строчек и приказал Бого:
— Отнеси это в бунгало, и немедленно!
В этой записке, адресованной Буллиту, с просил передать во время ближайшего сеанса радиосвязи с Найроби, что я аннулирую свой билет на послезавтрашний рейс на Занзибар.
По расписанию электростанция заповедника прекратила работу в десять часов. Я зажег лампу-«молнию» и устроился на веранде. Бутылка с виски стояла под рукой. Но я к ней не прикасался. Мне не хотелось ни пить, ни есть, ни спать. А главное — ни о чем не хотелось думать. Становилось светло. Ночь была прозрачной. В темноте резко выделялись сухие линии колючих деревьев и столообразный силуэт Килиманджаро. Соломенный навес крыши скрывал от меня небо и звезды. Мне это было безразлично. Мысли мои обратились к самым обыденным делам. Я думал, не позабыл ли я чего-нибудь из списка покупок, который передал Бого. На рассвете он должен быть отправиться за тридцать километров от заповедника, в деревню Лантокито к бакалейщику-индийцу. Посмеиваясь про себя, я вспомнил, каким испуганным стало похожее на черепаху лицо моего шофера, когда он узнал, что мы остаемся здесь, среди диких зверей, бог знает еще на сколько дней. А потом я вообще ни о чем не думал. Наверное, устал…
Звуки джунглей — потрескивание, стоны, посвист, шепот — обступили хижину таинственным ночным хором. Время от времени слышался жалобный вопль, или грозное рычание, или пронзительный призыв. А иногда в глубине далекой поляны проплывали огромные тени.
Я ждал, внутренне затаив дыхание. Зачем утомлять разум? Кто-нибудь придет и объяснит мне все ночные тайны, смысл моего присутствия в заповеднике и почему я не могу отсюда уехать.
Но я напрасно сидел на веранде до предутреннего часа, когда перила уже покрылись росой. Никто ко мне не пришел.
Часть вторая
I
Я с трудом открыл глаза. На сей раз меня разбудила не прелестная маленькая обезьянка, а мой шофер Бого.
— Завтрак, месье, — повторял он. — Завтрак.
— Завтрак? — переспросил я.
— Да, месье. Уже больше двенадцати.
— Я, наверное, поздно заснул.
В моем ответе прозвучали виноватые нотки. Тут уж я ничего не мог поделать. За многие недели я сам приучил Бого к точным маршрутам и твердому расписанию. Отъезды, прибытия, трапезы — все подчинялось строгим правилам. Я делал все возможное, чтобы каждое мгновение моего путешествия приносило мне максимум новых знаний и ощущений. Бого понял это и был целиком со мной согласен. И вот на тебе — вдруг я сам нарушил и ниспроверг мною же установленный — закон. Ему приходилось вытаскивать меня из постели, чтобы накормить!
Все мое тело затекло и ныло, словно меня избили. «Это, вероятно, потому, — подумал я, — что я почти всю ночь просидел, не двигаясь, на веранде». С трудом доплелся я до ванной. Однако ни горячая вода, ни холодная не вернули мне ни сил, ни бодрости духа, как обычно. Я был измучен морально. Все меня раздражало, и больше всего — я сам.
Опять консервы, — на какой же срок я к ним приговорен?
Занзибар… Я никогда туда не выберусь. Занзибар, райский остров в Индийском океане, весь пропитанный ароматом гвоздики.
И зачем я застрял в этом заповеднике? Ради чего отказался от последнего и наверняка самого прекрасного этапа своего путешествия?
Дикие животные?.. Если мне предложат повторить вчерашнюю прогулку под надзором рейнджера, я лучше останусь в своей хижине, где, по крайней мере, нет зноя и пыли, и буду попивать себе виски. Благо, по моим указаниям Бого привез мне из Лантокито целый ящик.
Ящик! Но почему целый ящик? Для кого? Для Буллита? Он меня презирает и дал ясно это понять. Что до Сибиллы, то после того, как я стал свидетелем ее истерики, она меня и видеть не захочет, это же ясно. А неприязнь Патриции, должно быть, обратилась в непримиримую жгучую ненависть.
У всех у них наверняка было только одно желание: чтобы я поскорее убрался отсюда как можно дальше. А я вместо этого застрял и даже начал обживаться.
С каждой минутой я все сильнее проклинал свое решение задержаться в заповеднике. Но в то же время, как и в первое мгновение, когда это решение было принято, я отказывался признать его истинную причину: стыд за самого себя.
С трудом закончил я завтрак: еда была отвратительной, пиво — теплым.
— Какие будут приказания, месье? — спросил меня Бого.
— Пока никаких, — ответил я, стараясь успокоиться. — Иди отдыхай.
С порога моей комнаты зажурчал тонкий детский голосок:
— Нет, нет, пусть останется! Он вам сейчас будет нужен.
Это была Патриция. Разумеется, ни один звук не предупредил меня о ее приближении. Она снова была в сером комбинезончике. Но в ее поведении сохранилось что-то от заученной скромности и благовоспитанности, которые она демонстрировала вчера за чайным столом. На плече у нее сидел маленький Николас. Ее сопровождала Цимбеллина.
— Отец передал вашу телеграмму в Найроби, — сказала Патриция. — Мама приглашает вас на обед сегодня вечером. Они были довольны, что вы не уедете из заповедника.
Патриция тщательно выговаривала и подчеркивала каждое слово. И взгляд ее требовал в ответ такой же церемонной вежливости.
— Весьма признателен твоим родителям, — сказал я. — То, что ты сообщила, меня очень радует.
— Благодарю вас от их имени, — сказала Патриция.
И в этот момент я осознал, что мне совершенно безразличны чувства Буллита и его жены. Я спросил:
— Ну а ты, Патриция? Ты рада, что я задержусь здесь еще на несколько дней?
Выражение лица девочки едва заметно изменилось. Но эта перемена совершенно преобразила ее, маленькое загорелое лицо стало совсем другим. Оно осталось серьезным. Однако это уже не была серьезность благовоспитанной девочки, хорошо выучившей свой урок. Это была внимательная, тонкая и чуткая серьезность ребенка, который застал меня врасплох у водопоя Килиманджаро. И неизвестно почему ко мне вернулись надежда и радость.
— Я хотела бы знать, почему вы остались, — сказала Патриция вполголоса.
И вдруг то, в чем я не решался признаться себе самому, показалось мне простым и естественным.
— Из-за Кинга, — сказал я. — Из-за твоего льва.
Патриция несколько раз энергично, быстро кивнула, отчего маленький Николас беспокойно заерзал у нее на плече, и сказала:
— Да, да. Ни отец, ни мама не подумали о Кинге. Но я-то знала…
Я спросил:
— Значит, мы снова друзья?
— Вы остались ради Кинга, ради льва. Вот пусть он вам и ответит, — серьезно сказала Патриция.
И тут мы услышали странный звук, наполовину вздох, наполовину всхлип. Мой шофер никак не мог перевести дыхание. Лицо его было пепельно-серым.
— Зачем тебе понадобился Бого? — спросил я Патрицию.
— Я скажу потом. Сейчас еще не время, — ответила она.
Мной овладело мучительное нетерпение. Мне показалось, что в словах Патриции таилось какое-то обещание, она что-то решила. Ведь не для того же пришла она ко мне, чтобы только передать слова родителей. Это лишь предлог, за которым кроется более важная тайная цель. Я на мгновение закрыл глаза, чтобы избавиться от внезапного головокружения. Неужели девочка решилась на то, о чем я боялся даже мечтать?
Я постарался взять себя в руки. Опять эти глупые ребяческие сны! Остается только ждать, когда придет час, час Патриции. Но я чувствовал, что не могу больше сидеть в стенах этой хижины.
— Пойдем на веранду, — сказал я Патриции. И добавил, обращаясь к Бого: — Принеси мне виски!
— А нет ли у вас лимонада? — спросила Патриция с загоревшимися глазами.
Мы с Бого переглянулись. Вид у нас обоих, вероятно, был преглупый.