Я был один, затерянный в хаосе сухих непроходимых зарослей, из которых никогда бы не выбрался: единственное, что меня еще связывало с обитаемым миром, — это маленькая девочка, которая исчезла среди колючих кустов.
Дрожь пробегала по моему взмокшему телу короткими мелкими волнами все быстрее и быстрее. Но то был не страх. Вернее, страх, не похожий на обычный. Его вызывало не чувство опасности. Я дрожал, потому что каждое мгновение приближало встречу, знакомство, соприкосновение с чем-то непостижимым и сверхчеловеческим. Ибо если мое предчувствие меня не обманывало, я теперь знал, кто это…
Детский смех, высокий, звонкий, счастливый и восхищенный, зазвенел, как колокольчик в тишине зарослей. И смех, который ему ответил, был еще чудеснее. Ибо это действительно был смех. Во всяком случае, я не мог найти ни в памяти, ни в своих ощущениях другого слова, другого выражения, чтобы описать это добродушное рычание, эти громовые раскаты животной радости.
Нет, это было невозможно. Такого просто быть не могло!
И вот уже оба смеха, — колокольчик и рычание, — звучали вместе. Когда они умолкли, я услышал, как Патриция меня зовет.
Скользя и спотыкаясь, я вскарабкался по склону, цепляясь за кусты, раздвигая заросли израненными руками и оставляя на колючках капельки крови.
За растительной стеной оказалось обширное пространство, поросшее низкой травой. На границе саванны стояло единственное дерево. Оно было не очень высоким. Но от его узловатого коренастого ствола, подобно спицам колеса, во все стороны отходили могучие длинные и густые ветви, образуя гигантский зонт. В его тени лежал лев. Лев, во всей своей ужасной красе и великолепии. Грива волной ниспадала на его опущенную на землю морду.
И между его огромными передними лапами, которые, играя, выпускали и втягивали когти, я увидел Патрицию. Она прижималась спиной к груди гигантского хищника. Шея ее была совсем рядом с полуоткрытой пастью. Одной рукой она тормошила чудовищную шевелюру.
«Кинг, воистину Кинг, — была моя первая мысль. — Король. Царь зверей».
Однако это уже говорит о том, как плохо я был защищен в тот момент: ни разум, ни даже инстинкт меня не охраняли.
Лев поднял голову и, увидев меня, зарычал. Странное оцепенение замедлило все мои рефлексы. Его хвост взвился в неподвижном воздухе и щелкнул по боку, как кнут пастуха. И тогда я перестал дрожать: страх, самый вульгарный страх, свел все мои мускулы. В одно мгновение истина предстала передо мной с ужасающей ясностью: Патриция сумасшедшая и заразила меня своим безумием.
Лев зарычал еще громче, хвост ударил его по боку еще сильнее. Голос, лишенный тембра и выражения, приказал мне:
— Не шевелитесь… не бойтесь… ждите.
Одной рукой Патриция изо всех сил вцепилась в гриву, а другой начала почесывать морду хищника между глазами. Одновременно она приговаривала немного нараспев:
— Спокойно, Кинг, спокойно. Это новый друг, Кинг. Это друг… друг…
Сначала она говорила по-английски, затем перешла на африканский диалект. Но слово «Кинг» повторялось все время.
Угрожающе поднятый хвост опустился на землю. Рычание постепенно затихло. Морда снова приникла к траве, и только что взъерошенная грива опять закрыла ее до половины.
— Сделайте шаг, — сказал голос без эха.
Я повиновался. Лев не шевельнулся. Но уже не спускал с меня глаз.
— Еще, — сказал голос без эха.
Я шагнул вперед.
Приказ за приказом, шаг за шагом. Я с ужасом видел, как неумолимо сокращается расстояние между львом и мною, чью трепещущую плоть и кровь он, наверное, уже ощущал на вкус.
О чем только я не думал, стараясь не замечать блеска устремленных на меня Желтых глаз! Я говорил себе, что даже самые свирепые собаки любят детей и слушаются их. Я вспоминал укротителя из Богемии, с которым подружился. Каждый вечер на арене он клал голову в пасть колоссального льва. И его брата, ухаживающего за хищниками. Когда цирк переезжал и ему по ночам было холодно, он укладывался спать между двумя тиграми. И, наконец, я думал о Кихоро, который, наверное, был рядом.
Но никакие успокоительные мысли и образы не помогали. Они теряли всякий смысл по мере того, как беззвучный доверительный голос призывал меня, притягивая все ближе к огромному зверю. И я не мог не повиноваться ему. Ибо только этот голос, — я знал наверняка, — был моим единственным шансом на спасение, единственной нитью, — и такой непрочной и ненадежной! — которая удерживала нас всех — Патрицию, льва и меня — в волшебном равновесии.
Но долго ли это могло продолжаться? Я сделал еще один шаг. Теперь, если бы я протянул руку, я мог бы дотронуться до льва.
На этот раз лев не зарычал, но пасть его открылась, как сверкающая западня, и он приподнялся.
— Кинг! — крикнула Патриция. — Кинг, лежать!
Мне показалось, что я услышал совершенно незнакомый голос, настолько он был повелительным и полным уверенности в своей власти. В то же мгновение Патриция изо всех сил ударила рыжего хищника по лбу.
Лев повернул голову к девочке, похлопал ресницами и спокойно улегся.
— Протяните руку, быстро! — сказала Патриция.
Я повиновался. Моя ладонь коснулась шеи льва у самого основания гривы.
— Не двигайтесь, — сказала Патриция.
Она молча гладила морду Кинга между глазами.
Потом приказала мне:
— Теперь почешите ему затылок.
Я сделал, как она приказала.
— Быстрее, быстрее, — командовала Патриция.
Лев вытянул немного морду, чтобы меня обнюхать, зевнул и закрыл глаза. Я продолжал грубо ласкать рыжую шкуру. Кинг больше не шевелился.
— Хорошо, теперь вы друзья, — важно сказала Патриция.
Но тотчас она рассмеялась, и невинное лукавство, которое я в ней так любил, брызнуло в ее веселом смехе со всей детской непосредственностью. — Сильно испугались, правда? — спросила она.
— Мне и сейчас страшно, — ответил я.
При звуках моего голоса огромный лев приоткрыл один желтый глаз и уставился на меня.
— Чешите ему шею, не останавливайтесь и говорите что-нибудь, быстро! — приказывала Патриция.
Я повторил:
— Мне и сейчас страшно, очень страшно, очень…
Лев послушал меня немного, зевнул, потянулся, — я почувствовал, как под моей ладонью перекатились чудовищные мышцы, — скрестил передние лапы и замер неподвижно.
— Хорошо, — сказала Патриция. — Теперь он вас знает. Ваш запах, кожу, голос, — все знает. Теперь можно устроиться поудобнее и поболтать.
Я постепенно замедлял движения, просто держал руку на шее льва и наконец убрал ее.
— Садитесь сюда, — сказала Патриция, показывая мне покрытый сухой травой клочок земли в одном шаге от львиных когтей. Я начал постепенно сгибать колени, опираясь о землю руками, и медленно-медленно сел.
Лев протянул ко мне морду. Глаза его перебегали с моих рук на плечи, на лицо и обратно, — раз, другой, третий. Он меня изучал. И тогда, пораженный и восхищенный, я почувствовал, как с каждым мгновением рассеивается мой страх, ибо в глазах огромного льва Килиманджаро я прочел понятные мне человеческие выражения, которые мог определить и назвать: любопытство, дружелюбие и великодушие сильного мира сего.
— Все хорошо, все хорошо, — напевала Патриция.
Она уже не обращалась к Кингу: ее песенка рассказывала о единении с миром. С ее миром, в котором не было ни барьеров, ни перегородок. Этот мир через посредство, с помощью Патриции становился и моим миром. Уже не думая ни о какой опасности, я с восторгом ощущал себя как бы расколдованным, избавленным от непонимания и векового страха. И этот дружеский обмен, взаимная благожелательность, возникшая между львом и человеком, доказывали, что мы не из разных враждебных друг другу миров, а стоим рядом, бок о бок, на единственной и бесконечной лестнице живых созданий.
Сам толком не понимая, что я делаю, я наклонился, словно зачарованный, к царственной морде и, как Патриция, кончиками пальцев погладил темно-каштановый треугольник между большими золотистыми глазами. Легкая дрожь пробежала по гриве Кинга. Тяжелые брыли дрогнули, приподнялись. Пасть приоткрылась и на миг сверкнули страшные клыки.
— Смотрите, смотрите хорошенько! — сказала Патриция. — Он вам улыбается.
Как было ей не поверить? Ведь я сам слышал из лощины смех Кинга!
— Я выбрала самый подходящий момент, чтобы вас познакомить, — сказала Патриция. — Он хорошо поел, налопался до отвала, — она похлопала льва по могучему брюху. — Сейчас самый жаркий час. А здесь много тени. Он счастлив.
Патриция устроилась между передними лапами льва, прижалась круглой черноволосой головкой к его огромной гриве и прибавила:
— Видите, он совсем не такой страшный. И с ним легко.
— Да, только если ты рядом.
Едва я произнес эти слова, все вокруг меня и во мне изменилось. Я вышел из состояния транса, в который погрузил меня страх, а затем — безмерная радость, когда любое чудо кажется естественным. И в этом новом свете, и в перспективе, более свойственной моему разумению, я вдруг увидел и осознал мифический характер того, что меня окружает: эту саванну, этот изолированный мирок, это дерево неблагодарной земли, с колючками вместо листьев, и под зонтом его длинных ветвей зверь, самый страшный хищник, на свободе, в своем царстве, и я сижу рядом и глажу его лоб. И все это реальное, настоящее, подтверждаемое чувствами и разумом, — но лишь благодаря Патриции. Благодаря маленькой девочке в сером комбинезончике, которая примостилась на груди у льва, зарылась в его гриву.
Как выразить ей мою ни с чем не сравнимую признательность и нежность? Я нашел только самый банальный способ. Я сказал:
— Разреши тебя поцеловать, Патриция?
Может быть, сила моего чувства отразилась в голосе, а может быть, Патриция просто не привыкла к таким проявлениям нежности. Во всяком случае, загорелые щеки ее нежно порозовели, как с нею бывало, когда она краснела от удовольствия. Живо отодвинув огромную лапу, которая ее прикрывала, Патриция протянула мне свое личико. Оно пахло лавандовым мылом, всеми ароматами зарослей и запахом льва.