Своими большими золотыми глазами Кинг наблюдал за нашими жестами со сдержанным вниманием. Когда он увидел, что моя голова приближается к ее голове и что я коснулся губами ее лица, на его морде мелькнуло то же самое выражение, которое Патриция называла улыбкой. А когда девочка вновь заняла свое место между лапами Кинга, он лизнул ей волосы.
— О, Кинг меня часто целует! — сказала Патриция со смехом.
И так мы были здесь все трое, объединенные дружелюбием тени и земли. Я спросил:
— Расскажи, Патриция, расскажи мне, как это все началось?
Внезапно девочка обеими руками почти конвульсивно вцепилась в львиную гриву. Привлекла к себе массивную голову и, как в зеркало, уставилась в золотые глаза.
— Он был такой слабый, такой маленький, вы представить не можете, какой он был, когда Кихоро принес его мне! — воскликнула Патриция.
Она еще какое-то мгновение всматривалась в львиную морду, и на ее детском личике блуждало выражение, — недоверчивое, нежное и грустное, — какое бывает у матерей, когда они смотрят на взрослого сына и вспоминают его в младенчестве.
— В то время, — со вздохом заговорила Патриция, — Кихоро уже был, конечно, одноглазым, но носорог еще не прижал его к дереву. А потом, я тоже была маленькая. Кихоро еще не был совсем моим. И когда отец объезжал такие уголки заповедника, где никто не бывает, Кихоро отправлялся с ним. И вот как-то утром, — вы знаете, у Кихоро нюх на зверей лучше, чем у моего отца, — Кихоро нашел в чаще кустов маленького львенка, самое большее двух дней от рождения, как сказал Кихоро. Он был совсем один, и еще слепой, и он плакал.
Патриция потерлась щекой о гриву Кинга.
— Но почему его бросили? — спросил я.
Девочка загнула один палец и сказала:
— Может быть, его родители погнались за дичью, вышли из заповедника, и там, где отец не мог их защитить, охотники их убили. Может быть, у его матери было слишком много львят, и она захотела избавиться от самого слабого. — Патриция еще сильнее прижалась щекой к царственней гриве. — А может быть, — она его просто не любила.
В голосе Патриции было столько жалости, словно огромный лев все еще был слабым котенком, беспомощным и беззащитным в жестоком мире зарослей.
— Вы никогда не видели такого маленького! — воскликнула Патриция, устраиваясь между массивными лапами. — Честное слово, тогда Кинг был меньше двух кулаков моего отца. И такой худой и голый, — совсем без шерсти! И он плакал от голода, от жажды и от страха. Мама говорила, что он прямо как новорожденный младенец. И еще она говорила, что он слишком хилый и не выживет. Но я не хотела, чтобы он умер.
Подробно и с какой-то грустной нежностью рассказывала мне Патриция о том, как она выхаживала, спасала младенца льва. Сначала она выкармливала его соской, затем начала добавлять в молоко сахар, наконец приучала его к овсянке. Он спал вместе с ней, прижимаясь к ее телу. Она заботилась, чтобы он не простужался. Когда вечерами свежело, она покрывала его своими простынями. И когда он поправился, стал толстый и гладкий, Патриция устроила праздник в честь его крещения.
— Я сама придумала ему имя, — сказала девочка. — Я знала, верила, только я одна, что когда-нибудь он станет настоящим царем. И назвала его Кингом.
На лице ее снова мелькнула странная материнская улыбка, но тут же она продолжала совсем по-детски.
— Вы представить себе не можете, как быстро растут эти львы! Я только научилась за ним ухаживать, а он уже был с меня ростом! И тогда, — лукавая улыбка осветила ее личико, сразу вернув ему истинный возраст, — и тогда мы начали с ним играть. И он делал все, что я хотела!
Патриция яростно отбросила тяжелую лапу, которая могла бы расплющить ее одним ударом, и встала, вытянувшись, невероятно хрупкая перед огромным полусонным хищником. По ее лицу, вдруг загоревшемуся повелительной страстью, нетрудно было догадаться, как она горда, что и сейчас, в расцвете своих сил и великолепия, Кинг принадлежал ей всецело, как тогда, когда был покинутым львенком, который дышал только благодаря ее заботам.
Она крикнула:
— Он и сейчас делает все, что я захочу. Смотрите! Смотрите!
Я уже не думал, что смогу в этот день испытать ужас иного свойства. Однако Патриция сумела мне его внушить. Но на этот раз я дрожал от страха за нее.
Девочка вдруг подогнула колени, подпрыгнула как можно выше и со всего размаха, сдвинув ноги, обрушилась на бок льва. Она вскочила на землю и опять прыгнула на льва, стараясь удвоить силу удара. Потом замолотила кулаками по животу Кинга, начала бодать его головой. Потом вцепилась двумя руками в гриву и начала дергать страшную голову во всех направлениях. И при этом кричала:
— А ну, Кинг! Отвечай, Кинг! Я тебя не боюсь, старый увалень! Вставай, Кинг! А ну! Посмотрим, кто из нас сильнее!..
Огромный лев перевалился на спину, вытянул лапу и разинул темную пасть.
«Кихоро! Кихоро! — молил я про себя. — Стреляй! Стреляй же! Он ее растерзает!»
Но я не услышал смертоносного рева. Вместо этого из открытой пасти вырвалось громовое, раскатистое и радостное рычание, полное рокочущего веселья. Кинг смеялся! Чудовищная лапа вместо того, чтобы обрушиться на Патрицию и раздавить ее, осторожно приблизилась к ней со втянутыми когтями, подхватила девочку и мягко уложила ее на землю. Патриция снова набросилась на Кинга, и он повторил тот же прием. Лев входил во вкус игры. Он уже не просто обхватывал лапой Патрицию за талию и укладывал на землю. Он начал откидывать ее, как мяч. Каждый его удар был чудом эластичности, расчета и осторожности. Кончиком лапы он пользовался, как бархатной ракеткой, и ударял ею так, чтобы отбрасывать тело девочки, не причиняя ей ни малейшего вреда.
Патриция пыталась уворачиваться от этого мягкого бича, но он настигал ее всюду. Тогда она вцепилась в уши льва, начала их безжалостно дергать, запускала пальцы ему в глаза. Кинг смеялся все громче, тряс головой, наваливался на Патрицию, но всегда с таким расчетом, чтобы не раздавить ее своей массой. И девочка выскальзывала из-под другого бока, и все начиналось сначала.
Наконец, запыхавшись, вся в поту, растрепанная, в комбинезоне, покрытом рыжей шерстью, сухой травой и колючками, Патриция остановила игру и растянулась рядом с хищником. Он облизал ей руки и затылок. Патриция блаженно улыбалась. Кинг показал свой ум и всю свою покорность.
— Я очень боялся за тебя, — сказал я негромко.
— За меня?
Она приподнялась на локте и уставилась на меня, сдвинув брови и сжав губы, словно я ее оскорбил.
— Неужели вы думаете, что он может причинить мне зло? — спросила девочка. — Вы не верите, что я могу с ним делать, что хочу?
В глазах ее мелькнуло какое-то особенное выражение.
— Вы не правы, — сказала она. — Если я захочу, Кинг тут же разорвет вас на куски. Попробуем?
Я не успел ответить. Патриция повернула голову Кинга в мою сторону, указала на меня пальцем, из горла ее вырвался короткий звук, низкий, глухой и одновременно свистящий. Кинг поднялся одним движением. Я еще не видел его во весь рост. Он показался мне колоссальным. Его грива стояла дыбом. Хвост яростно хлестал бока. Лапы подобрались. Сейчас он…
— Нет, Кинг, нет! — сказала Патриция.
Она положила ладонь на его расширенные от злости ноздри и несколько раз негромко, успокаивающе щелкнула языком. Кинг сдержал свой порыв.
Наверное, я был очень бледен, потому что Патриция, взглянув на меня, рассмеялась с добродушным лукавством.
— Будете знать, как за меня бояться, — сказала она.
Патриция массировала затылок огромного льва. Его напряженные мускулы все еще вздрагивали.
— А сейчас вам лучше уйти, — весело сказала Патриция. — Теперь Кинг будет смотреть на вас с подозрением весь день. Но до следующего раза он забудет.
Патриция, объяснила мне, как найти обратную дорогу. Надо дойти до скалы, которая стоит по ту сторону лощины. Ее хорошо отсюда видно. А от скалы — все время прямо на солнце.
Патриция вскочила на Кинга верхом. Для них я больше не существовал.
III
Полдень остался далеко позади, и животные начали выходить из своих убежищ. Между внешним миром и мною стоял Кинг, друг Патриции, большой лев Килиманджаро. Его гриву, его золотые глаза, оскал морды и его ужасные лапы, играющие девочкой, как мячиком, — вот что мне чудилось за каждым кустом, на каждой прогалине саванны.
Когда я добрался до машины, Бого заговорил о каких-то людях и стадах на дороге, но я, весь во власти недавнего колдовства, не обратил на него внимания.
Слова шофера дошли до меня лишь тогда, когда на большой дороге показалась колонна масаев. Они наконец вернули меня к действительности.
Я часто встречал в своей жизни и под небом разных стран кочевников на переходе. Но даже самые жалкие и обездоленные имели какое-то имущество, пусть самое бедное и примитивное, и хоть каких-то вьючных животных, хотя бы полдюжину несчастных осликов. Масаи же шли без единого свертка или узла, без парусины для укрытия, без посуды для приготовления пищи, без всякой ноши, которая могла бы их стеснить.
Стадо, окруженное погонщиками, состояло из сотни низкорослых истощенных коров. Их ребра выпирали из-под шкур. А сами шкуры, тусклые и обвисшие, были покрыты кровоточащими язвами, облепленными роями мух. Однако племя, чьим единственным достоянием было это жалкое стадо, не носило никаких стигматов, обычных спутников нищеты: в них не было трусливого отупения, уныния или раболепия. Эти женщины в хлопчатых лохмотьях, эти мужчины, скорее обнаженные, чем прикрытые куском ткани, переброшенным через плечо — со стороны той руки, в которой они держали копье, шли твердым шагом, выпрямившись, с гордо поднятой головой. Смех и громкие крики перекатывались по всей цепочке. Никого в мире не было богаче их именно потому, что они не владели ничем и ничего не желали.
Колонна масаев занимала всю ширину дороги. Им было бы нетрудно отогнать свое стадо к обочинам, чтобы пропустить нашу машину. Но они об этом даже не подумали. Бого пришлось свернуть на целину и продираться сквозь заросли, чтобы обогнуть кочевников. Во главе их шествовали молодые воины, три морана в своих касках из волос и красной глины. Самый высокий, самый красивый и самый дерзкий из троих был Ориунга.