— А что это? — спрашивал я. — Что здесь?
На фотографии, которую я держал в руках, Кинг лежал на поляне вместе с другими львами.
— Я его застал однажды во время объезда, — сказал Буллит. — Он играл со своими приятелями. С ними это частенько бывает.
— Но он всегда возвращается, — вставила Патриция из кресла, где сидела вместе с матерью. Голос ее был очень жестким.
Буллит небрежно сгреб фотографии и сунул их в конверт.
— Пожалуй, пора уделить внимание дамам, — сказал он.
Сибилла расспрашивала меня о Париже, о Лондоне, о новых книгах и спектаклях, о последних модах, празднествах и концертах… Время от времени она вздыхала. Тогда Патриция прижималась к ней, и Сибилла нежно погладила ее круглую стриженую головку. И каждый раз плоская тень на задернутых шторах повторяла этот ее жест.
Буллит смотрел на жену, на дочь и с наслаждением затягивался черной сигарой.
IV
Когда я вернулся от Буллитов к себе в хижину, электричество уже выключили. Но кто-то из слуг поставил на стол на веранде зажженную лампу-«молнию». Я устроился перед ней и задумался о событиях дня.
Спокойный вечер в бунгало Буллита, как ни странно, взвинтил меня гораздо больше, чем почти истерические вспышки Сибиллы накануне. Мир и тишина его, — говорил я себе, — неестественны, неправдоподобны для этих трех людей, живущих под одной крышей. Это как стоячая вода, опасная и нездоровая.
Чем объяснить благосклонность Сибиллы к Кингу, хотя еще вчера она его ненавидела?
А кроткое поведение Патриции перед альбомом матери — как увязать его с ее безумными играми с диким зверем?
Огромный лев снова завладел моими мыслями. Может быть, это он глухо ворчит в глубине ночи из зарослей? Или это раскаты далекой сухой грозы? Или это мне чудится?
Нервы у меня были на пределе, а потому, когда передо мной внезапно появился Буллит, я разделил ненависть Сибиллы к людям, которые возникают без малейшего звука. Высокая фигура, вдруг вступившая в световой круг от лампы, едва не заставила меня закричать от ужаса.
Буллит переоделся в свой охотничий костюм и сапоги, и волосы его были снова взъерошены гривой. Он держал в руке еще наполовину полную бутылку виски, которую я ему принес.
— Знаю, знаю, у вас еще целый ящик, — сказал он, предупреждая мои протесты. — Но сегодня мы должны прикончить эту бутылку вместе. Очень уж хорошо мы ее начали.
Все черты его широкого лица дышали бесконечным добродушием и дружелюбием.
— Давно, так давно в нашем доме не было счастливых вечеров, — продолжал он. — Ваше присутствие успокоило Сибиллу. А малышка вас обожает.
Я поспешно сходил за стаканами: наедине с Буллитом мне всегда хотелось выпить.
Мы пили молча. Я чувствовал, что мой гость, так же как и я, блаженно расслабился. Мне показалось, что далекое рычание снова потревожило одиночество ночи. Однако Буллит не шевельнулся. Очевидно, я ослышался. А может быть, его безразличие объяснялось привычкой? Я спросил:
— Почему Кинг ушел от вас?
— Из-за Сибиллы, — ответил Буллит. — Она родилась не здесь и не была воспитана в Восточной Африке. Ей было невыносимо видеть все время его гриву, его клыки. И этого рыжего великана, который одним прыжком пересекал комнаты, чтобы опустить мне лапы на плечи или чтобы облизать ей руки. А когда Патриция каталась вместе со львом по траве, Сибилла каждый раз чуть не падала в обморок. Она возненавидела Кинга. И он, естественно, это понял. Он больше не ласкался к Сибилле и не давал ей себя гладить. И тогда она так перепугалась, что поклялась вернуться в Найроби, если я не избавлюсь от Кинга… Мне было безразлично, останется он у нас или уйдет. Но была еще Пат…
Буллит остановился, и по его выражению я понял, как ему трудно продолжать. Но я решил любой ценой узнать конец этой истории, в которую попался, как в западню. А Буллит, я это чувствовал, ни в чем не мог мне отказать в такой вечер.
— Итак, что же случилось? — спросил я настойчиво.
— Сибилла и я сделали то, что каждый из нас должен был сделать, — ответил Буллит. — В то же утро я отвез Кинга на своей машине в самую глубину заповедника и там оставил. А Сибилла увезла малышку в Найроби и поместила в лучший пансион.
Буллит тяжело вздохнул.
— Вы знаете, что нам пришлось очень скоро забрать Патрицию обратно?
— Знаю.
— Так вот, — продолжал Буллит, пристукнув донышком стакана по столу… — Так вот, на следующий день, когда малышка вернулась, Кинг ожидал ее перед бунгало, и скоро они вместе катались по траве на поляне… Сибилла умоляла меня пристрелить льва. Ее нужно понять. Но разве я мог? Дочь и так не прощает мне всех убийств, совершенных до ее рождения.
Буллит тяжело взглянул на меня и сказал:
— Если бы на моих руках была еще кровь Кинга… представляете?
Великий охотник закрыл глаза и содрогнулся.
— Что же дальше? — спросил я.
— А дальше, — сказал Буллит, пожимая плечами, — мы пошли на компромисс. Вместе с Пат отыскали то самое дерево, которое вы видели утром. И когда на следующий день Кинг вернулся в бунгало, мы отправились туда все трое. И малышка объяснила Кингу, что там будет место их свиданий. Она заставила его понять… почувствовать… В общем, вы понимаете, что я хочу сказать. Она может его заставить сделать все. Вы теперь это знаете.
— Еще бы, — сказал я.
— Лев и меня любил, — продолжал Буллит… — Раньше, когда я возвращался после объездов, он чуял мою машину за десятки миль и бежал мне навстречу. С ним это до сих пор еще бывает… А иногда он устраивал мне сюрпризы где-нибудь в глухих уголках саванны. Как мы веселились!.. Но малышка, это совсем другое дело. Он узнал ее кожу с первых дней, когда начал жить. И теперь он — ее, навсегда.
Буллит плеснул остаток виски себе в стакан, осушил его и поднялся.
— Еще секунду! — попросил я. — Скажите, у Кинга есть львица и львята?
Глаза Буллита затягивала сетка кровавых жилок.
— Я слишком много пью, — сказал он, будто не расслышав моего вопроса. — Желаю вам спокойного сна.
Он опустился по ступеням тяжело, но так же бесшумно.
Я не стал засиживаться на веранде, а сразу прошел в комнату. Отворив дверь, я увидел маленького Николаса, который сидел на углу моей подушки, и Патрицию, растянувшуюся на постели в бумажной розовой пижаме.
Мое изумление вызвало у нее взрыв самого ребячьего смеха. Она вскочила одним прыжком. Курточка ее пижамки немного распахнулась. Ниже шеи тело ее было трогательно белым и нежным.
— Я выбралась из дома через окно и к вам залезла так же, — объяснила девочка. — По-другому я не могла. Родителям и днем хватает со мной хлопот.
«Интересно, следит за ней Кихоро по ночам?» — подумал я. Но она уже продолжала.
— Поэтому я сейчас же уйду. Я хотела только сказать, чтобы вы проснулись завтра пораньше. Поедем смотреть, как масаи устанавливают свою манийятту, свой лагерь. Это очень забавно, вы увидите.
Масаи… Перед моими глазами мелькнула пылающая шевелюра Ориунги, морана.
— Вы согласны, да? На рассвете? — спросила Патриция.
— Да, на рассвете, — ответил я.
Маленькая обезьянка и маленькая девочка улетели через открытое окно.
V
Старый Ол'Калу и Ориунга выбрали место для стоянки своего племени в самом бесплодном уголке заповедника. Масаи, дети широких пустынных просторов, не доверяют лесистым местностям. Им чужд и враждебен культ деревьев, непонятно почитание леса. Поэтому выбор Ол'Калу и Ориунги пал на расположенный близ источника маленький холм, с которого далеко просматривалась сухая плоская равнина.
К месту стоянки не вела ни одна тропинка. Но рельеф местности позволял доехать туда на машине. Поэтому уже на рассвете мы увидели плешивый холм, на котором копошились черные силуэты.
— Вот они! Вот они! — закричала Патриция, наполовину высовываясь из окна машины. — Мы подоспели вовремя.
Она плюхнулась рядом со мной на сиденье и сказала со смехом:
— Посмотрите-ка на наших двух слуг: не очень-то они довольны! А знаете почему?
— Бого боится.
— Конечно, ведь он же кикуйю из большого города, — презрительно сказала Патриция.
— А Кихоро?
— О, Кихоро не боится масаев. У него с ними старые счеты.
Голос ее стал немножко высокомерным, как всегда, когда она меня просвещала:
— Кихоро из племени вакамба, а они очень храбрые. И раньше воевали с масаями. Даже до сих пор, несмотря на законы правительства, они иногда сражаются насмерть. Их земли граничат, понимаете?
Патриция перегнулась на переднее сиденье, где сидел старый кривой следопыт, и что-то шепнула ему на ухо на его родном языке. Кихоро показал щербатые зубы в свирепом оскале и похлопал по ружью.
— Зачем вы его раздражаете? — спросил я девочку.
— Чтобы он стал бешеным, опасным, — ответила она. — А когда он слишком разозлится, я его успокою. Это игра.
— Но он-то этого не знает?
— Конечно, не знает! — воскликнула Патриция. — Иначе не было бы никакой игры.
Кихоро — одноглазый.
Кихоро — огромный лев.
С какими новыми приятелями и до каких пределов когда-нибудь дойдет Патриция в своих играх?
Мы были у подножия холма. Патриция выскочила из машины, не дожидаясь, пока та остановится.
Солнце во всем великолепии поднималось над зарослями, но вонь грязного хлева, коровьей мочи и навоза отравляла свежий утренний воздух.
— Идите скорей! — крикнула Патриция. — Они начинают.
Она потащила меня по длинному пологому склону к вершине холма. Там была выровнена площадка в форме грубого овала. По его обводам возвышался двойной барьер из колючих кустарников, сцепленных между собой шипами. Внутри этой ограды дымилась желтоватая, густая масса, скользкая и вонючая. Это был полужидкий коровий навоз.
Чернокожие мужчины, женщины и дети топтали, разминали, переворачивали и месили эту отвратительную кашу, чтобы сделать ее плотнее и однороднее. Патриция заговорила с ними на их родном языке. Вначале на свирепых лицах застыло изумление: как, эта маленькая белая девочка знает их язык? Но затем даже самые замкнутые и жестокие лица смягчились. Женщины пронзительно захохотали, дети завизжали от радости.