— В этом проклятом заповеднике никогда нет покоя, — проворчал Буллит. — Теперь они обвиняют масаев, будто те украли у них коров. И Кихоро, конечно, за своих. Надо ехать немедленно. Иначе они отправятся туда без меня. И тогда…
Буллит потянулся, почти достав руками до навеса веранды, осушил свой стакан и спросил меня:
— Поедем? Это ненадолго.
Мы влезли в «лендровер» вшестером. Два старших вакамба и два рейнджера уселись сзади, я втиснулся между Буллитом и Кихоро на переднем сиденье. Карабины были только у рейнджеров. Буллит запретил Кихоро брать свое ружье.
— Он бы ухлопал всех масаев с превеликим удовольствием, — сказал мне рыжий гигант, хохоча от души.
Буллит вел машину напрямик, очень умело и быстро. Его «лендровер» обладал способностями, недоступными для моего «шевроле». Мы добрались до манийятты гораздо быстрее, чем я думал.
— Видите, я сказал, что это не займет много времени, — сказал Буллит, соскакивая на землю. — Да и само дело не продлится долго. Надо отдать справедливость масаям: единственные среди всех местных жителей, они, невзирая на последствия, никогда не лгут. Слишком горды для этого.
Жаркое солнце уже поработало над удивительным сооружением на вершине холма. Стенки его высохли. И сводчатая кровля тоже. И даже запах, словно поглощенный зноем, стал довольно терпимым. Теперь манийятта походила на замкнутый вкруговую туннель, разделенный перегородками на одинаковые ячейки с выходами внутрь кольца.
В такой ячейке Буллит и нашел старика Ол'Калу, простертого на земле. Одна из многочисленных ран, нанесенных ему пятьдесят лет назад львиными когтями, снова открылась: когда он месил коровий навоз и размазывал его по стенкам манийятты. Едва увидев хозяина заповедника, старый вождь племени масаев поднялся, обернув живот окровавленной тряпкой. Сделал он это не ради Буллита, а из уважения к самому себе.
Сводчатый потолок был таким низким, что даже человеку среднего роста приходилось пригибать голову. Ол'Калу и Буллит, одинаково высокие, вынуждены были говорить здесь — на суахили, — согнувшись в три погибели. Оба не выдержали и вышли наружу.
Я остался один, чтобы проникнуться наготой этого укрытия.
Там не было ничего. Ни одного предмета, необходимого человеку. Не было даже очага. И ни единой вещи, — хотя бы скромнейшей циновки, самой ветхой сумы, ни примитивнейшей утвари для приготовления пищи. Ничего.
Снаружи, на овальной площадке, окруженной манийяттой, масаи толпились вокруг Буллита и Ол'Калу, поддерживая своего старого вождя, который говорил, тяжело опираясь на копье.
— Он поедет с нами на пастбище, — перевел мне Буллит. — Он знает, что мораны, проходя по территории вакамба по дороге к заповеднику, действительно увели несколько коров. Но сколько и каких, он не удосужился спросить. Это дело моранов.
«Лендровер» Буллита быстро доставил нас на пастбище, где жалкий скот отыскивал себе пропитание среди колючей и сухой травы.
Ориунга и два его товарища, сидя на корточках в тени маленькой, но развесистой акации, следили за стадом. Их копья были воткнуты в землю рядом с каждым.
Ни один из них не поднялся при нашем появлении. Ни одна голова, увенчанная шлемом из волос и красной глины, не соизволила даже шелохнуться, когда вакамба с воплями бросились к двум коровам, которые паслись неподалеку.
Ол'Калу о чем-то спросил Ориунгу.
Моран небрежно качнул головой в знак отрицания.
— Черт побери! — вскричал Буллит. — Нахальный ублюдок! — От гнева кровь прилила к его массивному лицу. — Он говорит, что не крал этих двух коров. Черт побери! Первый раз в жизни вижу масая, который врет.
Но Ориунга лениво обронил еще несколько слов со своих презрительных губ. Ол'Калу, перевел их Буллиту, и Буллит машинально присвистнул. С оттенком уважения он проворчал:
— Нахальный ублюдок! Неправда, говорит он, что они украли двух коров. На самом деле они украли трех!
Последняя из угнанных у вакамба коров паслась за кустами. Ее присоединили к двум первым. После проклятий, угроз и насмешек по адресу масаев Кихоро и его соплеменники повели трех коров за собой. Рейнджеры их охраняли.
Ориунга по-прежнему сидел на корточках, полузакрыв глаза, на лице его выражалось полнейшее безразличие.
Но когда двое вакамба со своим скотом и рейнджеры уже удалились с пастбища, моран внезапно вскочил и вырвал копье из земли. Великолепное тело распрямилось, как пружина, движения его были так стремительны и гармоничны, что казалось, будто заостренный с двух концов металлический стержень сам по себе выскочил из земли, очутился в руке морана и сам, вибрируя, взвился в воздух, чтобы со свистом вонзиться в шею коровы, которую гнал Кихоро. Она споткнулась и рухнула.
Два других морана тоже схватили копья. Но они опоздали. Рейнджеры взяли их на прицел, а старый Ол'Калу, опоясанный по животу окровавленной тряпкой, встал перед молодыми воинами.
Вождь племени обратился к Буллиту, и тот утвердительно кивнул головой. Потом он сказал мне:
— Нам здесь больше нечего делать. Старик говорит, если местный судья назначит в пользу вакамба штраф, масаи охотно заплатят. Он считает, что гордость и честь морана выше любой цены.
Ориунга, чуть улыбнувшись, снова сел на корточки. Не знаю почему, я подумал о Патриции и порадовался, что она не видела его триумфа.
Но в сумерках того же дня она пришла вместе с родителями, которых я пригласил к себе посидеть на веранде и выпить традиционный вечерний коктейль. И воспользовавшись моментом, когда Сибилла и Буллит залюбовались последними отсветами солнца на снегах Килиманджаро, девочка спросила меня своим доверительным шепотом, но со сверкающими глазами:
— Этот масай, который так ловко бросает копье, тот самый моран, что утром смотрел на меня?
VIII
На следующий день Буллит сдержал наконец обещание, которое дал еще при первой нашей встрече: показать мне свои владения.
— Вы увидите такое, что почти никто не видел, — сказал он тогда. И по-царски сдержал свое слово.
Однако вначале, когда я залезал в «лендровер», где уже сидели Патриция, Кихоро и два рейнджера, я, по правде говоря, не ожидал от этого утра новых откровений. После походов по заповеднику с девочкой, знающей все его дикие тайны, я уже не надеялся увидеть что-нибудь удивительное. Мне казалось, что я пресытился.
Как я ошибался! И как счастлив был в этом убедиться!
Прежде всего была эта машина — без крыши, без стекол, с прекрасным обзором, открытая всем ветрам и приспособленная для езды по самому жуткому бездорожью. И за рулем сидел ас, который вел машину смело, уверенно, легко, с неподражаемым мастерством. К тому же он превосходно знал местность, — результат бесчисленных экспедиций, объездов, инспекций и наблюдений, которые вел каждый день и уже много лет. Это был Буллит в его основном воплощении, во всем блеске его редкой профессии, несравнимой ни с какой другой, и для которой его могучее тело и львиная морда с рыжей шевелюрой казались специально созданными и предназначенными.
Широкие плечи его распрямились, мощная шея была обнажена, сильные губы чуть Оскалены из-за встречного ветра, и он мчал меня навстречу этому радостному утру, словно на победоносный бой.
В это мгновение, — он это знал и ничуть этому не удивлялся, — ему принадлежало все! Машина, с которой он делал, что хотел. Преданные до конца рейнджеры, чей громкий, детски непосредственный хохот я слышал всякий раз, когда рывок «лендровера», ухаб или крутой поворот бросали их друг на друга.
Патриция, которая прижималась к боку своего отца, словно для того, чтобы впитать в себя его тепло и его силу, и которая то и дело обращала ко мне исхлестанное ветром личико и подмигивала, дергая за рукав, чтобы я полюбовался искусством и смелостью могучих рук, сжимавших баранку.
И наконец: все эти леса, раскинувшиеся на десятки и десятки миль невероятным разнообразием растительности и живых существ, все эти просторы под величавой сенью Килиманджаро.
Порой Буллит гнал «лендровер» вверх по крутейшему склону под немыслимым углом, так что машина чуть не вставала на дыбы, и резко тормозил на вершине холма, откуда словно с высоты птичьего полета открывался необъятный вид. Порой он нырял в глубину долин, таких темных, извилистых и заросших колючими кустами, что они напоминали подводные ущелья с колониями звездчатых кораллов. Так же внезапно вылетали мы на солнечный простор саванны. И снова ныряли в тень могучих деревьев.
Разумеется, ничто не могло сравниться с тайнами, которые приоткрыла мне Патриция. Но и то, что показал мне Буллит в стремительном бешеном темпе, тоже было бесподобно. Сам возраст девочки, — в котором и заключалась ее главная сила, — ее одержимость Кингом, заразившая и меня, ограничили наш мир пределами сказочного царства тайны. Буллит, наоборот, расширял его, освещал, открывал перед нами заповедник во всей его полноте и великолепии.
Я давно утратил самую элементарную способность ориентироваться, не понимая уже, где право, где лево, куда мы мчимся — вперед или назад, и нимало о том не заботился. Эти понятия ничего не значили и не имели никакого смысла среди замкнутых полян, густых зарослей, узких долин в форме полумесяца, массивов гигантских деревьев и саванн с призрачными лесами, которые мелькали, перемешивались, крутились вокруг нас, сливаясь в единый пейзаж, одновременно буколический и дикий, полный меланхоличной нежности и свирепой жесткости. Утреннее солнце высвечивало яркие или глухие тона, кричащие или пастельные пятна трепещущей листвы и трав в этом зеленом океане, из волн которого, подобно утесам, вздымались тут и там обломки древних вулканов, еще увенчанные застывшими потоками лавы, как черной пеной.
Где были города, или потерянные деревушки, или хотя бы одинокие хижины, над которыми курился бы дымок, загрязняя лазурь неба? Здесь земля никогда не знала ни следа, ни запаха, ни тени человека. С незапамятных времен здесь рождались, жили, охотились, спаривались и умирали животные. И ничто здесь не изменилось. Животные, как сама земля, помнили о первых днях творения. И Буллит, великий волшебник с рыжей гривой, заклинал их всех, замыкая в стремительные магические круги.