— Я думала, что справлюсь… Но нет… Это слишком… Эти маленькие… уже жены этих буйнопомешанных!.. — И она почти закричала: — Спросите, спросите у Джона!
— Это правда, — сказал Буллит, не оборачиваясь. — Но по-настоящему женаты только те, кто прошел испытание. У остальных наложницы.
Послышался голос Патриции — резкий, хриплый, неузнаваемый:
— Умоляю вас, замолчите! Сейчас самое главное. Мораны вернулись в манийятту с останками льва.
Две параллельные вереницы танцоров разворачивались и сворачивались.
— Посмотрите на малышку, — шепнула Сибилла. — Это ужасно!
Патриция по-прежнему стояла на коленях, но ее бедра, плечи и шея, — особенно шея, такая чистая и нежная, — начинали вздрагивать, изгибаться, выворачиваться!
— Джон! Джон! — звала Сибилла.
Буллит не ответил, потому что в это мгновение Ориунга, увлекая всех за собой, остановился перед ним и что-то закричал, потрясая копьем.
Я невольно повернулся к рейнджерам. Они опирались на свои ружья и хохотали.
Буллит вопросительно взглянул на Ваинану, который стоял рядом. Новый вождь племени повторил слова морана на суахили. Он говорил медленно и старательно. Сибилла поняла его слова.
— Джон! — крикнула она. — Он просит Патрицию себе в жены!
Буллит не спеша поднялся. Он обнял Сибиллу за плечи и очень тихо, ласково сказал:
— Не пугайся, дорогая. Это вовсе не оскорбительно. Наоборот, большая честь. Ориунга у них самый красивый моран.
— И что ты ему ответишь? — спросила Сибилла, с трудом шевеля побелевшими губами.
— Что он еще не мужчина, а потом видно будет. А поскольку они уйдут из заповедника в конце недели…
Он повернулся к Ваинане, заговорил с ним на суахили, и тот перевел его слова Ориунге.
Сибиллу трясло, несмотря на удушающую жару.
Она сказала Патриции прерывающимся, почти истерическим голосом:
— Поднимись же, встань! Не стой перед ним на коленях…
Патриция повиновалась. Черты ее лица были безмятежны, но глаза настороже. Она ждала чего-то еще.
Ориунга уставился на нее безумным взглядом, сорвал с головы львиную гриву, высоко воздел ее на острие копья и прокричал, обратив лицо к нему, какое-то яростное заклятье. Затем шея его втянулась, вытянулась, изогнулась волной, позвонок за позвонком, и, расслабив, словно бескостные, руки и ноги, выворачивая суставы и вихляя бедрами, он снова повел за собой хоровод. Другие воины последовали за ним, вывихивая тела в том же ритме. Прижимаясь к ним, двинулись девочки с пеной на губах, повторяя все их конвульсии.
Патриция шагнула за ними. Сибилла вцепилась в нее обеими руками.
— Уйдем отсюда, Джон, немедленно! — крикнула молодая женщина. — Мне сейчас будет плохо.
— Хорошо, дорогая, — сказал Буллит. — Но я должен еще немного задержаться. Иначе я нанесу им оскорбление. А у них свое достоинство.
На этот раз в его голосе не было никакой иронии. Слово прозвучало недвусмысленно.
— Прошу вас, — обратился ко мне Буллит, — проводить Сибиллу и малышку. Рейнджер вас довезет, а потом пригонит «лендровер» обратно.
Мы были уже далеко от манийятты, но все еще слышали гул празднества. Он еще больше подчеркивал молчание, царившее в машине. Чтобы прервать его, я спросил Патрицию:
— Праздник продлится еще долго?
— Весь день и всю ночь, — ответила Патриция.
Сибилла держала дочь на коленях и жадно вдыхала воздух, как после обморока. Она склонилась к стриженой круглой головке и спросила Патрицию:
— Что прокричал этот моран под конец?
— Я не поняла, да и что нам до этого, мамочка! — ласково сказала Патриция.
Я был уверен, что она солгала, и, кажется, догадывался, почему.
XIV
Я увидел Патрицию только на следующий день. И утро уже подходило к концу, когда она появилась в моей хижине. На сей раз с ней не было ни маленькой газели, ни обезьянки. И она не говорила в этот день о животных. На ее маленьких походных туфельках не было ни капли грязи или глины, а на ее застиранном комбинезончике бледно-голубого цвета ни единого пятнышка, ни одной морщинки.
— Я все время была с мамой, — сразу сказала Патриция, словно ей нужно было извиниться за то, что она меня забросила. — Мы делали уроки и о многом говорили. Ей теперь лучше, гораздо лучше.
Лицо Патриции было спокойным, умиротворенным, совсем детское и очень нежное. Она улыбнулась мне своей самой очаровательной лукавой улыбкой и сказала:
— Мама позволила мне позавтракать с вами.
— Великолепно! — сказал я. — Но у меня кет ничего горячего.
— Я на это и рассчитывала, — сказала девочка. — Мы позавтракаем быстрее.
— Ты торопишься? — спросил я.
Не ответив на мой вопрос, она воскликнула:
— Я сама все сделаю! Где у вас что?
В кухне хижины нашлись галеты, банки с сардинами и говядиной, масло и засохший сыр. Патриция, сдвинув брови и высунув кончик языка, перемешала что можно, полила горчицей и всякими соусами и расставила все на столе на веранде. Личико у нее было серьезное и счастливое.
Мы уже заканчивали еду, когда Бого появился, чтобы приготовить мне завтрак. С ним был Кихоро.
— Очень хорошо, — сказала Патриция. — Мы едем.
— Куда? — спросил я.
— К дереву Кинга, — ответила Патриция.
— Так рано?
— Кто может знать, — сказала Патриция.
Ее большие темные глаза смотрели на меня пристально, и в них было уже знакомое мне наивное и упрямое выражение, означавшее, что спрашивать у нее объяснений бессмысленно и бесполезно.
Мы поехали по обычному маршруту: по большой дороге, затем по тропе, которая вела к месту свиданий девочки и льва. Бого, как обычно, остановил машину на этой тропе, вскоре после поворота. И, как обычно, Кихоро сделал вид, что остается вместе с ним. Дальше мы двинулись с Патрицией одни, не произнося ни слова. И так же молча дошли до большого колючего дерева с длинными, раскинутыми зонтом ветвями.
Кинга под ним не было.
— Вот видишь, — сказал я девочке.
— Мне все равно, — сказала Патриция. — Лучше подождать здесь.
Она растянулась у подножия дерева.
— Как хорошо! — вздохнула она. — Как вкусно пахнет!..
Я не знал, о чем она говорит, — о сухих ли, чуть горьковатых ароматах зарослей или о неощутимом для меня запахе, который оставил на траве огромный лев.
— Да, здесь прекрасно, — пробормотала Патриция.
Казалось, она готова ждать до бесконечности. Уверенная, что дождется.
Красивая антилопа приблизилась беспечными длинными скачками, увидела нас под деревом, сделала невероятный прыжок — и умчалась галопом.
— Она приняла нас за Кинга! — еле выговорила Патриция, задыхаясь от смеха.
Потом закрыла глаза и мечтательно сказала:
— Она очень похожа, особенно ростом, на антилоп, которых в этом заповеднике не увидишь.
Девочка вдруг приподнялась, опираясь на локоть, и живо заговорила:
— Я ее не знала, только видела фотографии, и мои родители мне часто рассказывали об этой антилопе. Ее поймал совсем маленькой друг моего отца в Уганде и подарил моей маме на свадьбу. Эта антилопа, — я не знаю, какой она породы. Ее назвали Уганда-Коб. Мама увезла ее на ферму около озера Наиваша. Мой отец арендовал там ферму перед женитьбой. Ради мамы… чтобы доставить ей удовольствие, — он целый год был плантатором, пока не перебрался в этот заповедник.
Патриция пожала плечиками:
— Мой отец, и… плантатор! Там, где водились гиппопотамы, большие обезьяны и дикие утки! Он только и делал, что смотрел на гиппо, дразнил обезьян и охотился на уток. И знаете, что он делал с этой Угандо-Коб? Научил ее таскать из воды подстреленных уток! Антилопа таскала лучше, чем любая собака. Спросите у него.
Оживление Патриции сразу угасло, и она добавила совсем другим голосом:
— Когда мы вернемся…
Она снова растянулась на траве и повторила шепотом:
— Когда мы вернемся…
Какие видения проносились под ее прикрытыми веками, почему это детское лицо превратилось вдруг в таинственную, страстную маску? Мне казалось, я знаю. Я был почти уверен. Но мне было страшно даже думать об этом, не то что говорить. Я сел рядом с Патрицией. Она открыла глаза. Они были чистыми и нежными.
— Мама снова просила меня уехать в пансион, — сказала Патриция. — Она была такая грустная… и я так ее люблю… Она ведь не понимает. — (Слишком хорошо понимает, — подумал я). — И тогда я ей обещала, но не сейчас, позднее. — Девочка подмигнула. — Много, много позднее. Но мама была довольна. А этого мне только и надо.
Неопределенным и широким жестом она обвела заросли, саванну, лес колючих деревьев. Килиманджаро. Потом встала на колени, чтобы глаза ее были на уровне моих.
— Разве возможно оставить все это? — спросила она.
Я обернулся. Я был согласен с этой маленькой девочкой.
— Здесь я так счастлива, так счастлива! — сказала Патриция, словно засыпая, и в голосе ее звучала абсолютная уверенность в этом счастье. — Папа знает это, знает…
Кровь прихлынула к ее загорелым щекам. Голос ее возвысился, срываясь на крик:
— Как я буду жить в пансионе и не видеть его? А он? Что с ним станет без меня? Он самый сильный на свете! И он делает все, что я захочу.
Патриция беззвучно рассмеялась.
— А Кихоро! Разве я смогу взять его с собой?
Девочка склонила голову.
— Мама всегда мне рассказывает о красивых игрушках у детей, там, в городе… Об игрушках! Об этих…
Патриция хотела еще раз повторить это бессмысленное слово, но забыла о нем. Вдалеке, среди высокой травы, появилось рыжее пятно в ореоле темной гривы. Кинг неторопливо приближался к нам. Он думал, что идет слишком рано. Каждый шаг его массивных лап, каждое движение могучих плеч дышали царственным величием. Он не смотрел по сторонам. И даже не внюхивался в запахи саванны. Зачем? Час охоты еще не настал. Что ему было тревожиться? Звери? Пусть они его боятся. А человек в заповеднике был его другом.
И большой лев шествовал, беззаботный и великолепный, и если его хвост хлестал по бокам, то только для того, чтобы отгонять назойливых мух.