И сразу настала тишина. В тени длинных ветвей с шипами лежали два тела, увенчанные гривами: человек и лев, а рядом с ними неподвижно стояла Патриция.
Буллит бросился к этой группе. Я перехватил его на полпути, бессмысленно крича:
— Но как?.. Каким образом?
Буллит ответил, сам толком не понимая, что он говорит:
— Я еще с вечера приказал следить за масаем. Мой рейнджер шел за ним. Он увидел вашу машину и взял ее. Я подоспел вовремя. К счастью…
Только тогда Буллит осознал, что же он говорит! Я увидел это, потому что ружье выпало из его рук. Жалкая гримаса слабоумного, гримаса идиота исказила его лицо, а он все повторял:
— К счастью… К счастью…
Затем лицо его снова стало осмысленным. Он прошептал:
— Пат, малышка моя…
Но Патриция смотрела на Кинга.
Лев лежал на боку с открытыми глазами, зарывшись мордой в траву. Он словно ждал, чтобы Патриция еще раз прилегла с ним рядом. И Патриция, которая еще не поняла, что даже самые прекрасные игры приходят к концу и самое дорогое существо когда-нибудь умирает, наклонилась к Кингу и попыталась поднять его царственную лапу. Но она была безмерно тяжела. Патриция выпустила ее, и лапа упала на землю. Тогда она протянула руку к золотому глазу, к тому, более узкому, который обычно словно смеялся и подмигивал. Но сейчас выражение его глаз не имело ни смысла, ни названия.
Патриция прижала ладони к вискам, как это делала ее мать.
— Кинг! — закричала она невыносимым голосом. — Кинг, проснись!
Стеклянистая пленка уже начинала затягивать глаза льва. И мухи уже роились на густеющей крови, которая сочилась из проделанных пулями черных отверстий.
Буллит протянул свою большую руку к волосам Патриции. Она увернулась одним прыжком. Лицо ее выражало ненависть и ужас.
— Не прикасайся ко мне больше никогда! — крикнула она. — Это ты… это ты…
Глаза ее снова устремились на недвижимого Кинга, но она тотчас отвела взгляд. И опять закричала:
— Он тебя любил! Так хорошо играл с тобой совсем недавно, там, в саванне!
Голос Патриции вдруг пресекся. С какой гордостью говорила она в тот день, что Буллит и Кинг похожи на двух львов. И оба тогда принадлежали ей. Теперь она потеряла и того и другого. Мучительные, трудные слезы наполнили глаза Патриции. Но она не умела плакать. Слезы сразу иссякли. Лихорадочные, сверкающие, как от сильного жара, глаза Патриции молили о помощи. Буллит сделал шаг к своей дочери.
Патриция метнулась от него к Кихоро и обняла сломанное, искривленное тело. Старый черный охотник склонил над ней все шрамы своего лица.
Буллит видел это. На его лице отразилось такое унижение, такое отчаяние, что я испугался за его рассудок.
— Пат, — пробормотал он. — Пат, малышка, я тебе обещаю, клянусь: Кихоро найдет тебе еще львенка. Мы возьмем маленького Кинга.
— Да, и я его выращу, и он тоже будет моим другом, и ты его тоже застрелишь, — сказала Патриция.
Она отчетливо, с рассчитанной жестокостью выговаривала каждое слово.
Хриплый стон послышался в этот миг из-под дерева с длинными ветвями. Он вырвался из растерзанной груди Ориунги. Буллит перевернул окровавленное тело. Моран открыл глаза, взглянул на поверженного льва, торжествующе усмехнулся и опять потерял сознание.
Я спросил Буллита:
— Что теперь с ним будет?
— Это уже забота его родичей, — проворчал Буллит. — Здесь или рядом с манийяттой он все равно умрет.
Патриция пристально посмотрела на Ориунгу, распростертого рядом со своим сломанным копьем и разбитым щитом.
— Он-то, по крайней мере, был храбрецом, — сказала девочка.
Внезапно она отстранилась от Кихоро и сделала шаг к Буллиту.
— А твое ружье? — спросила она. — Ты ведь обещал никогда не брать оружия!
— Это оружие Кихоро, — пробормотал Буллит.
Лихорадочные глаза Патриции стали огромными, а губы побелели.
— Значит, — сказала она глубоким, чуть слышным голосом, — значит, ты был уверен, что найдешь здесь Кихоро? Почему?
Буллит опустил голову. Рот его дрожал и кривился, он не мог произнести ни слова.
— Значит, ты все время заставлял его следить за мной? — снова заговорила Патриция.
Лоб Буллита склонился еще ниже.
— Он повиновался тебе тайком от меня, — добавила Патриция.
Она отвернулась от Буллита и Кихоро, как от бесплотных теней, и наклонилась над Кингом. Единственный чистый друг! Единственный, кто во всей своей силе и нежности ни разу ее не обидел, ни разу не обманул.
Но как мог он так сразу на ее глазах вдруг стать глухим и слепым, недвижным и безгласным? Он не имел права упрямиться, оставаться чудовищно равнодушным и безразличным, когда она из-за него невообразимо страдала.
Патриция судорожно вцепилась в гриву Кинга, чтобы встряхнуть его, заставить зарычать или засмеяться. Голова льва не шевельнулась. Зияющая пасть не дрогнула. Только рой крупных мух взлетел и закружился с жужжанием над уже почерневшей раной.
Впервые я увидел на лице Патриции внезапный страх. Страх перед непостижимым, перед тем, чего не может быть. Патриция отпустила гриву и инстинктивно подняла глаза к небу, к солнцу. Большие черные тени с распростертыми крыльями и лысыми головами кружили над деревом Кинга.
Сдавленный, но такой мучительный крик вырвался у Патриции при виде этих теней. Для девочки из заповедника были как никогда понятны эти письмена — зловещие круги стервятников в небе. Когда они собирались вот так, что означало только одно: их ждала добыча, труп животного. Патриция это знала. Она с детства видела столько мертвых животных — буйволов, зебр, антилоп, слонов, что до сих пор ей казалось самым простым, самым естественным, самым разумным законом саванны… Трупы… Падаль… И больше ничего. Но Кинг?
Пусть Ол'Калу. Пусть даже Ориунга.
Но только не Кинг. Нет! Кинг — это было невозможно! Она же его любила, и он ее любил. Они были необходимы друг другу. И вот он лежал перед ней так привычно, в позе покровительственной нежности, словно готовый к игре, — и с каждым мгновением уходил от нее все дальше. И был как бы погружен в себя, в глубину самого себя. Он уходил. Но куда? А стервятники приближались, все время приближались, чтобы растерзать его — всемогущего?!
Самые глубокие чувства — материнство, дружбу, вкус крови, силу, ревность и любовь, — все их Патриция познала через Кинга. И вот теперь огромный лев заставил ее познать смерть.
Девочка искала помутневшими от ужаса глазами хотя бы одного человека, который помог бы ей убежать от страха и невыносимой тайны. Она нашла только иностранца, случайного посетителя. Он, по крайней мере, не успел ее ранить.
— Увезите меня, увезите меня отсюда! — крикнула она мне.
Я подумал, что она говорит об этой поляне, где мы были, но Патриция снова закричала:
— Я не могу больше видеть отца, не могу больше видеть этот заповедник!
Как можно ласковее я опустил руки на узкие, сжатые плечи.
— Я сделаю, как ты хочешь, — сказал я Патриции.
И тогда она вскричала:
— Возьмите меня с собой в Найроби!
— Хорошо, а там куда?
Патриция искоса бросила на Буллита взгляд, полный ненависти.
— В пансион, где я уже была, — сказала она холодно.
Я подумал, что это просто гневная вспышка, желание отомстить, которое быстро пройдет.
Я ошибался.
XV
Мы выехали в Найроби еще до восхода луны. Так пожелала Патриция. С той же почти истерической страстью, с какой она цеплялась за заповедник, она хотела теперь как можно скорее от него избавиться, — словно бежала от привидений. От одной мысли, что ей придется провести здесь хотя бы еще одну ночь, девочка начинала дрожать, и мы боялись, что ее здоровье и рассудок не выдержат. Пришлось уступить. Было решено, что мы проведем ночь в гостинице в Найроби, а утром я отведу Патрицию в тот же пансион, где она уже побывала.
Патриция никому не позволила укладывать свои вещи. Она сама выбрала для дороги легкое шерстяное платьице, пальто из твида и круглую фетровую шляпку. Сама отобрала одежду, которую хотела взять с собой. И выбросила все, что напоминало о заповеднике, — комбинезоны, охотничьи мокасины, — все, все!
Маленький чемодан и портфель с ее тетрадками и учебниками лежали между нами на заднем сиденье машины. Бого тронулся с места. Два рейнджера сидели с ним рядом. Они должны были проводить нас до границы заповедника. Во избежание опасных встреч. До сих пор ни один посетитель не имел права тревожить животных в ночные часы.
Хижина, которая приютила меня на несколько дней, осталась позади. Затем деревушка. Мы выехали на большую дорогу. Патриция забилась в угол, сжалась в комок, и лицо ее, под круглой шляпкой, казалось неясной тенью. Она упрямо смотрела только внутрь машины. И не шевелилась. Словно перестала дышать.
Молчание было ужаснее всего. Надо было вырвать ее из этого одиночества. Я задал первый вопрос, который мне пришел на ум:
— Почему ты не захотела, чтобы мать проводила нас?
Патриция ответила сквозь стиснутые зубы:
— Что ее слезы? Она все равно довольна.
И это была правда. Сибилла плакала и мучилась, глядя, как страдает ее дочь, но, несмотря на все это, я чувствовал, что она счастлива. Наконец-то исполнилось ее сокровенное желание: теперь дочь ее, ей же на благо, станет, как все. Наконец-то свершилось то, о чем она уже не мечтала!
— Ей остался отец, она будет рада его утешить, — добавила Патриция голосом, от которого мне стало больно.
И это тоже была правда. Страдания Буллита открывали перед Сибиллой чудесные возможности. Сразу помолодев, она прямо на моих глазах начала разыгрывать роль утешительницы. Да, у Буллита оставалась его любовь, его заповедник и его виски.
А у Патриции не осталось ничего. По ее собственной вине? Но в чем она виновата? У нее был лев. У нее был моран. Она просто хотела, чтобы они сыграли в ту самую игру, о которой ей столько раз рассказывал ее любимый отец.
В свете фар отчетливо виднелись все неровности дороги, кусты и стволы деревьев. Внезапно нам преградил путь какой-то утес. Бого резко затормозил. Рейнджеры крикнули ему что-то. Он выключил фары. Огромный, чудовищный слон — расплывчатая громадина, более черная, чем ночь, — стоял перед нами. Хобот его неуверенно, медленно раскачивался.