Глушков полагал, что если не принять подобных мер, то СССР всё равно столкнётся с серьёзным экономическим кризисом, решение которого обойдётся куда дороже и будет сопряжено с куда большим набором неприятностей. Увы, в 1982-м году в возрасте 58 лет Глушков скончался, и хотя в какой-то форме наработки ОГАС ещё теплились несколько лет, с развалом СССР и переходом к радикальному неолиберализму эти идеи остались в прошлом окончательно.
Надо сказать, что независимо от СССР история дала ещё один пример попытки внедрения кибернетики в общественную жизнь — эта попытка связана с именем английского учёного Энтони Стаффорда Бира и, конечно, президента Чили Сальвадора Альенде.
В самом начале 1970-х Бира, уже имевшего ряд проектов в промышленности Чили, пригласило правительство для реализации масштабной идеи о переходе на новый качественный уровень управления хозяйством. Бир с головой погрузился в работу, и вскоре был развёрнут проект Киберсин
4
, во многом схожий с предполагаемой системой Глушкова.Одной из отличительных особенностей была так называемая аль-гедоническая цепь, исходящая из соображений Энтони касательно теории жизнеспособных систем. Так же, как и Глушков, Бир предлагал связывать все предприятия, отрасли и даже отдельные рабочие места единой системой мониторинга, обеспечивавшей постоянное наблюдение за текущими изменениями. Бир был открытым критиком советского планирования, полагая, что планирование на такие большие сроки, как 5 лет, не может быть достаточно эффективным, если периодически не проводится ревизия этих планов, не оценивается актуальное состояние дел. Впрочем, не был он апологетом и капиталистических моделей — помимо того, что они исключают массы из процесса принятия решений, их статистика также работает слишком медленно (новые данные появляются спустя 6-12 месяцев), когда от них может быть больше вреда, чем пользы.
Движимый стремлением исключить замалчивание мелких проблем, Бир опирался на идею работы человеческой нервной системы — любые проблемы на местах, если они не решались вовремя, усиливали сигналы «раздражения», переходя на всё более и более высокие иерархические позиции. Потенциально даже проблемы с функционированием оборудования на отдельной фабрике могли дойти до уровня президента. Общее управление, равно как и аналитика глобальной ситуации, должна была производиться в так называемой управленческой комнате (operation room), где можно было не только посмотреть на жизнь страны в реальном времени, но и оценить различные последствия принятия тех или иных решений.
Параллельно с этим предполагалось развернуть систему сбора мнения населения по самым важным вопросам (например, обращаясь к народу в телеэфире), снабжая частные жилища специальной аппаратурой.
Увы, проект Бира также не успел заработать в полную силу. Добившись некоторых успехов (в частности, Киберсин сумела предотвратить последствия масштабной забастовки владельцев частных грузовиков, хотя транспортное снабжение осуществлялось при помощи 20 % оставшихся автомобилей), система была разрушена после военного переворота генерала Пиночета, который тоже предпочёл насильственное насаждение неолиберализма изощрённым техническим решениям.
Подводя итог выступления, хочу сказать, что эти примеры не являются просто достоянием истории. Напротив, они показывают, что даже 30, 40 и даже 50 лет назад техническое развитие человечества позволяло внедрить подлинно прогрессивные методы управления и контроля, о которых политические и общественные деятели XIX века могли лишь мечтать. Стремительное развитие информационных технологий, происходящее в последние десятилетия, делает задачу перехода на подлинно инновационные методы регулирования и развития общества не только прихотью нескольких энтузиастов, но условием выживания всех гуманистических завоеваний истёкшего века.
Технологическая стагнация в глобальной экономике
Александр Мальцев
Доклад на конференции1
Рубежной вехой в развитии мировой экономики начала XXI столетия стала Великая рецессия 2007–2009 гг., поставившая под сомнение перспективность вылившейся в финансиализацию2 постиндустриальной модели хозяйствования и освободившая экспертов из плена иллюзий, будто главенством в глобальной экономической иерархии страны ОЭСР обязаны исключительно развитию индустрии услуг и информационно-коммуникационной сферы. Идеалистические заявления о том, что «роль Америки заключается в снабжении глобального хозяйства знаниями и услугами, а не вещами» [Gertner, 2011], и призывы не беспокоиться об «упадке обрабатывающей промышленности… потому что мы (США и другие развитые государства. — А. М.) стали экономикой идей» [Has-sett, 2010] вытеснили совсем другие представления. «Американцы построили свою жизнь на продаже друг другу домов, которые они приобретают на деньги, взятые в долг у Китая, — мрачно иронизирует лауреат Нобелевской премии по экономике 2008 г. П. Кругман, — промышленность, некогда главная сила США, находится в окончательном упадке» (Krugman, 2011]. Один из разработчиков теории информационной экономики, профессор Колумбийского университета Дж. Стиглиц пришёл к выводу, что дальнейшее форсирование перетока факторов производства из вторичного в третичный сектор чревато для экономики Соединённых Штатов повторением сценария 1929–1933 гг. [Stiglitz, 2012]. Большую озабоченность «финансовой гипертрофией» выражает другой Нобелевский лауреат Р. Солоу: «Сохраняется подозрение, что процессы финансиализации зашли слишком далеко… финансовая активность абсорбирует такое количество ресурсов (особенно интеллектуальных) и создаёт такую потенциальную нестабильность, которые не компенсируются потенциальными выгодами от её развития» [Solow, 2013].
Схожие идеи высказывают видные российские специалисты. Так,
В.В. Лукашевич и С.Ф. Сутырин, анализируя последствия и причины финансово-экономического кризиса 2007–2009 гг., подчёркивают: «современный кризис стал первым в новейшей истории кризисом формирующейся глобальной экономики знания» [Лукашевич, Сутырин, 2009, с.8]. В.Т. Рязанов указывает на «зыбкость и уязвимость к внешним шокам» постиндустриальной хозяйственной системы. «Развивая сервисный сектор, делая только на него ставку в стратегии развития, — резюмирует экономист, — невозможно обеспечить стабильное и независимое развитие страны» [Рязанов, 2013, с. 15]. По мнению Л.С. Бляхмана, индустриальная модель развития мирового хозяйства переродилась в рентно-долговой капитализм — корпоротократию — «союз правительств, банков и корпораций», который «приводит ко всё большему несоответствию между системой управления и фундаментальными целями общества, к обогащению немногих и обнищанию большинства» [Бляхман, 2013, с. 7].
Одной из наиболее плодотворных попыток объяснения роста справедливых опасений экспертного сообщества в перспективах постиндустриализма нам представляется гипотеза немецкого исследователя Г. Менша о «технологическом тупике», связывающая происхождение крупных социально-экономических катаклизмов и вызванную ими модификацию общественных настроений с запаздыванием появления прорывных инноваций [Mensch, 1979]. Развивая эту идею, академик В.М. Полтерович выдвинул гипотезу о том, что выступавшие двигателем социально-экономического развития постиндустриального общества цифровые нововведения к середине 2000-х гг. исчерпали потенциал своего роста, а зародышевая стадия формирования био-, нанотехнологий не позволяла им взять на себя функцию локомотива хозяйственного прогресса, что, в конечном счёте, и стало одним из главных катализаторов раздувания разрушительных пузырей, надутых не находящим мест прибыльного приложения вне спекулятивных операций с недвижимостью и производными финансовыми инструментами капиталом [Полтерович, 2009]. В свою очередь, С, Ю. Глазьев доказывает обусловленность экономического кризиса 2007–2009 гг. процессами замещения технологических укладов [Глазьев, 2009].
Примечательно, что даже мейн-стримные экономисты, ранее достаточно редко уделявшие внимание воздействию технологического фактора на функционирование глобального хозяйства, начали увязывать проблемы современной мировой экономики с инновационной стагнацией. Например, профессор университета Джорджа Мэйсона Т. Коэун с сожалением констатирует, что в настоящее время человечество вышло на технологическое плато и вряд ли в ближнесрочной перспективе стоит ожидать серьёзного улучшения жизненного уровня людей. Более того, экономист рисует пессимистичные картины недалёкого будущего, где дальнейшее развитие информационных технологий чревато углублением разделения общества на класс обладателей высоких компетенций (их доля, по оценкам учёного, составит 15 % населения Земли, а уровень благосостояния будет соответствовать доходам сегодняшних миллионеров) и «оставшуюся часть, которая столкнётся со стагнацией роста доходов и ужасными карьерными перспективами» из-за замещения их рабочих мест искусственным интеллектом [Цит. по: Flowers, 2013].
Как видим, попытки установить взаимосвязь между технологическими сдвигами и кризисными моментами в современной мирохозяйственной практике получили широкое освещение в литературе. Вместе с тем, такие вопросы как источники текущей инновационной паузы, выявление её специфических характеристик, а также проблем, порождаемых технологической стагнацией, и роль развивающихся стран в наступлении «инновационного штиля» требуют дополнительного рассмотрения. Исследование этих явлений станет предметом нашего изучения в данной статье. Сначала мы установим отличительные черты «технологического тупика», в котором оказалась мировая экономика в 2000-е гг. и систематизируем причины, породившие этот феномен. Затем перейдём к анализу проблем, вызванных инновационной паузой и выявим «ответственность» emerging markets в замедлении технического прогресса.