1. Причины и отличительные черты инновационной паузы 2000-х гг.
Принципиальным отличием текущей «инновационной паузы»
3
, которая, как показывает экономическая история, всегда сопровождает процессы замещения технико-экономических укладов, стала её продолжительность. Всё больше экспертов указывают на перманентный дефицит новых технологических решений и научных открытий, с которым столкнулась глобальная экономика в последние десятилетия. Так, расчёты Дж. Хюбнера, сотрудника пентагоновского центра военно-морской авиации в Чайна Лейк показывают, что к середине 2000-х гг. человечество уже создало 85 % «экономически целесообразных» инноваций (к 2038 г. этот показатель достигнет 95 %), а уже к 2024 г. ежегодное число создаваемых в мире научно-технических новинок упадёт до уровня Средневековья [Huebner, 2005, р. 980, 983]. В свою очередь, профессор Северо-Западного университета в Чикаго Р. Гордон акцентирует внимание на малозначимости информационного сектора для повышения хозяйственной эффективности и достатка людей: «Изобретения, созданные после 2000 г., ориентированы на развлечения, миниатюризацию, ускорение работы и интеллектуализацию коммуникационных гаджетов, но это не привело к серьёзным изменениям в производительности труда и уровне жизни по сравнению с электрическим освещением, автомобилем или водопроводом». Отсюда экономист делает неутешительный прогноз: «Будущий рост реального душевого ВВП будет медленнее, чем в любой из периодов начиная с конца XIX столетия» [Gordon, 2012, р. 2]. Ещё более пессимистичной точки зрения в отношении дальнейшего развития стран Запада, ввиду замедления инновационного процесса, придерживается профессор Иешива университета (г. Нью-Йорк) Я. Вайг, предрекающий державам-лидерам современности участь позднего Рима и цинского Китая, чьи элиты продолжению технологической гонки предпочли поддержание статус-кво и, в конечном счёте, оказались неспособны «дать отпор натиску варваров» [Vijg, 2011, Р- 210].В чём же причины феномена технологической стагнации? В обобщённом виде можно выделить два основных подхода, объясняющих природу замедления научно-технического прогресса. Пожалуй, наиболее популярным объяснением инновационной стагнации начала XXI столетия является институциональная гипотеза, связывающая торможение генерации новых знаний и открытий с нежеланием общества, достигшего стадии зрелости, жертвовать комфортом во имя нарушающих привычный порядок вещей и не сулящих быстрой экономической отдачи технико-экономических нововведений. По мнению сторонников данной теории, единственным средством борьбы с «инновационной меланхолией», в которую погрузилась современная мировая экономика, теоретически может выступить «нарушение планетарной стабильности» под воздействием «деградации окружающей среды и крупного вооружённого конфликта», только и способных вынудить хозяйствующих субъектов активизировать развитие науки и технологий [Vijg, 2011, р. 210–211]. Впрочем, даже сами последователи этой концепции признают, что риск наступления подобных событий, к счастью, минимален и поэтому едва ли способен оказать стимулирующее воздействие на процессы разработки остро необходимых глобальной экономике фундаментальных открытий [Vijg, 2011; Geim, 2013]. Другая группа исследователей связывает «научно-технологическую спячку» последних десятилетий с не зависящими от экзогенных факторов причинами, усматривая корень проблемы в первую очередь в достижении предела развития когнитивных способностей человека, чей ограниченный потенциал, собственно, и стал главным препятствием для запуска очередной инновационной волны. Выход из сложившейся ситуации приверженцы подобных представлений видят в замене человеческого разума, якобы не справляющегося с резко расширившимся набором задач, искусственным интеллектом [Kurzweil, 2005]. Однако ряд последних работ ставит под сомнение декадентский рефрен «технологического уныния», пронизывающий современное обществоведение. Например, расчёты профессора Открытого университета Нидерландов В. Вестеры показали, что «устаревший» человеческий мозг, не претерпевший каких-либо изменений за последние 100 тыс. лет, с его пиковой вычислительной мощностью 1016 операций в секунду по-прежнему мощнее современного компьютера, на 5 порядков превосходя аналогичный показатель одного из наиболее производительных процессоров Intel Core i7 Extreme Edition i980 EE (10" калькуляций в секунду) [Westera, 2013, p. 32].
Предваряя изложение собственной позиции по данному вопросу, тем не менее, признаём — инновационная пауза отнюдь не является плодом фантазии излишне рефлексирующих любителей научной фантастики. Так, используя систематизированный профессором Я. Вайгом список основных открытий человечества, можно обнаружить снижение числа фундаментальных новшеств, созданных в глобальной экономике, с 1,4 в год в 1972–1989 гг. до 1,0 — в 1989–2006 гг. [Vijg, 2011, р. 230–231] Нельзя не обратить внимание и на сравнительно невысокую динамику совокупной факторной производительности, демонстрируемую лидером глобальной экономики — Соединёнными Штатами, которые в 2000-е гг. (1,5 %) смогли превзойти результат 1990-х гг. (1,0 %), но так и не превысили показатель «золотой эры» 1950–1973 гг. (в среднем 2 % за год) [Shackleton, 2013, р.5].
Вдвойне примечательно, что далеко не все учёные воспринимают инновационный «штиль» и низкие темпы производительности как явное предзнаменование скорого возвращения Тёмных веков. Скажем, профессор Стэнфордского университета П. Дэвид доказывает, что внедрение таких крупных новшеств, как генератор постоянного тока, всегда сопровождалось продолжительным «диффузионным лагом», поэтому не следует требовать от инноваций «моментального» макроэкономического эффекта [David, 1990]. П. Кругман просит читателей «The New York Times» не спешить с выводами об исчерпании потенциала цифровой революции и предрекает скорое начало хозяйственного подъёма, разгоняемого началом второй фазы информационно-коммуникационного переворота, базирующегося, в отличие от первой стадии, на беспроводных технологиях [Krugman, 2013]. Разделяя технооптимизм принстонского экономиста и жизнеутверждающий тезис одного из ведущих мировых экспертов в области истории развития технологий, профессора Северо-Западного университета Дж. Мокира — «будущее должно принести нам больше технического прогресса, чем когда-либо ранее» [Mokyr, Is Technological Progress], сформулируем своё видение первопричин рассматриваемой «технопаузы». С нашей точки зрения, глобальная инновационная пауза 1990-2010-х гг. детерминировалась взаимоналожением завершения холодной войны, вынуждавшей противоборствующие стороны щедро финансировать программы фундаментальных исследований, и стартовавшей за падением железного занавеса мощной волны глобализации, которая, с одной стороны, активизировала процессы выноса отраслей материального производства на периферию мирового хозяйства, позволив государствам ОЭСР снизить объём потребления природных ресурсов, одновременно улучшая экологическую ситуацию в своих странах, но с другой — пошатнула позиции индустриальной сферы как главного заказчика инноваций. В результате «информационное общество», мыслившееся теоретиками постиндустриализма оптимальной формой социально-экономического развития, максимально полно раскрывающей творческий потенциал личности, и зиждившееся на взаимодополнении промышленности и наукоинтенсивных видов услуг, переродилось в деиндустриализированную социально-экономическую систему с гипертрофированным сервисным сектором. Её сущностные характеристики рассмотрим сквозь призму проявившихся важнейших проблем размывания индустриального каркаса и его замещения приобретшим угрожающие масштабы торгово-финансовым комплексом, упразднения модели социально-рыночного хозяйства и раскручивания производства создававшихся в рамках парадигмы «планируемого устаревания» товаров.
2. Проблемы, детерминированные технологической стагнацией
Финансиализация экономик абсолютного большинства развитых стран (если в 1970 г. только в двух государствах ОЭСР — Мексике и Франции финансы создавали более 1/5 ВВП, то в 2008 г. в 28 из 34 участниц данной организации этот показатель превышал 20 %, а в 15 державах -25 % валового внутреннего продукта) [Assa, 2012, р.36] обернулась окончательным вытеснением «денежными менеджерами» промышленников в качестве ключевых персонажей экономической жизни. В конечном счёте это вылилось в переориентацию инновационного процесса с создания новшеств, приносящих реальный народнохозяйственный результат, на конструирование широкого спектра финансовых инструментов, которые, по меткому замечанию П. Кругмана, «никак не помогают обществу… но совершенствуют способы надувания пузырей, уклонения от законов и де-факто создают схемы Понци» [Krug-man, 2009]. Так, если за 1970–2006 гг. в глобальном хозяйстве появилось лишь 46 прорывных открытий в «материальной» сфере [Vijg, 2011, р. 230–231], то число созданных только в 1970-е гг. новых финансовых продуктов превысило 100 единиц [Flood, 1992, р. 3]. Более того, недавние эконометрические исследования подтвердили обоснованность сетований Нобелиата. Например, экономистам Банка международных расчётов С. Чеккетти и Э. Харруби удалось выявить отрицательное влияние «излишне разросшихся финансов» на экономический рост и тем самым опровергнуть устоявшееся представление «чем больше финансов, тем больше экономического роста». В частности, учёные установили, что в странах с динамично развивающимся финансовым сектором рост производительности труда в наукоёмких отраслях обрабатывающей промышленности уступал 2 % аналогичному показателю «морально устаревших» производств в государствах с «низко растущими финансами», а в целом рост занятости в сфере финансов на 1,6 % «съедал» 0,5 % прироста ВВП на одного работающего. Кроме того, всё большую озабоченность экспертного сообщества вызывает межсекторальная конкуренция за человеческий капитал, обостряющаяся в условиях, когда «люди, в другую эпоху мечтавшие найти способ лечения онкологии или полететь на Марс, сегодня мечтают стать менеджерами в хедж-фондах» [Cecchetti, Kharroubi, Reassessing the Impact of Finance on Growth], Нельзя отрицать, что для подобных суждений есть необходимые основания. В частности, в конце 2000-х гг. 20 % выпускников математических факультетов британских университетов ежегодно пополняли ряды биржевых и банковских служащих [Higher Education in Science, Technology, Engineering and Mathematics (STEM) Subjects, p. 34], a 47 % студентов Гарварда после получения диплома трудоустраивались в различных финансовых учреждениях [Wadem 2013, р. 49].