ение материального богатства, средств производства, капитала здесь служит очень слабым оправданием.
Совсем в итоге избавиться от социально-психических эффектов, связанных с отчуждением, невозможно в обществе, построенном на этом самом отчуждении. Уберите его по максимуму из фундамента, и вы получите на выходе совершенно другое общество — коммунистическое.
ДИСКУССИИ
Всё уже было
Даниил Эвер
В популярной журналистике широко известно, что наибольший интерес у аудитории вызывают подчёркнуто плохие новости. Некоторые исследования говорят, что люди склонны переживать негативные эмоции дольше и сильнее, чем радостные. Может, в этом кроется объяснение, хотя могут быть и другие причины. Тем не менее факт остаётся фактом: страх, тревога и неуверенность помогают «продать» материал куда лучше, нежели безмятежность, умиление и восторг.
Увы, возросший поток текстов, весьма критичных по отношению как к текущему положению России, так и к её ближайшим перспективам, проистекает не только лишь из упомянутого свойства масс-медиа. Нельзя его в полной мере назвать и выражением некоего недовольства ситуацией, которая в конце концов благополучно разрешится сама собой. Всё чаще и чаще в статьях различных, даже вполне охранительных и «патриотичных» комментаторов, можно встретить подлинное беспокойство, не говоря уже про скептичную аналитику профильных экспертов.
В обществе (а не только в его «читающей» и политизированной части) нарастает ощущение серьёзного, системного кризиса, в который неминуемо вскоре погрузится наша страна. Кто-то называет это «возвращением в 90-е», кому-то оказываются ближе аналогии последних лет СССР, а третьи и вовсе не утруждают себя какими-либо историческими параллелями. В преддверии столь неудобных, но, видимо, обязательных потрясений, многие авторы оглядываются на последние десятилетия российской истории, пытаясь подвести под ней своеобразную черту.
В ход идут рассуждения о взрывном росте торговых площадей, небольшой культурной революции, «ресурсной» перестройке экономики и закате технологичных производств, равно как и о расцвете непотизма, глупости и торжествующей жестокости. При безусловной справедливости всего перечисленного крайне редко речь заходит о куда более существенных переменах, определяющих судьбу общества, то есть о сознании его рядовых представителей.
Последний серьёзный политический кризис, заодно явившийся родовой травмой нынешнего режима, как известно, произошёл в 1993-м году. Тогда линия раскола прошла между неолиберальной прозападной интеллигенцией (включая куда более практичных радикалов-реформаторов) и неким разнородным альянсом, ставшим известным под штампом «красно-коричневых».
Говоря о низовых членах обоих лагерей, стоит заметить, что почти никто из них не отличался глубоким пониманием ситуации.
Условные противники «совка» были склонны к тотальной идеализации Западного мира, считающего дни до того, как он сможет даровать все земные блаженства населению России, по какому-то недоразумению упавшему в объятья красных варваров. Само собой, никакие реальные факты новейшей истории, не говоря о более изощрённых теоретических моделях эволюции капиталистической системы, во внимание не принимались.
«Красно-коричневые» отвечали тем же. У представителей этого лагеря причудливым образом сочетались и ортодоксальный марксизм-ленинизм, и монархические симпатии, и обывательский национализм, не говоря уже про целый вал конспирологических «доказательств». Так и не успев развиться во что-то более целостное, движение было насильственно подавлено, что надолго поставило крест на политическом процессе в России.
Впрочем, свой отпечаток на действительности «советским имперцам» оставить всё же удалось, ведь в результате их сопротивления первоначальный план «либеральных преобразований» был несколько смягчён, и за народом сохранилась возможность пользоваться остатками некогда социального государства.
Казалось, с тех гор страна успела пережить целую массу событий, обязанных кардинально изменить восприятие и ценности среднего гражданина. Диковатый шик эпохи «первоначального накопления» сменился почти европейским скромным стилем, кричащие вывески и афиши уступили места продуманной типографике и сдержанным цветовым палитрам. Передовые гаджеты и распространение интернета сделали и того больше — изменили отношение к информации (равно как и к скорости её передачи), создали целые сегменты рынка, которых раньше мало кто мог предполагать. К сожалению, на этот раз новомодное глянцевое бытие определило сознание лишь частично.
Недавние политические волнения показали, что современные россияне, тем более в крупных городах, стали уделять куда большее внимания качеству агитации и прочим нюансам политического менеджмента — вот только на содержательную часть программ подобная придирчивость не распространилась.
Если мы посмотрим как на ключевые заявления некоторых наиболее влиятельных оппозиционных фигур, так и на программы связанных с ними партий, мы обнаружим до боли знакомые тезисы. Подобно чудотворному заклинанию, различные политики продолжают повторять тезисы типа «Россия — это Европа!», винить во всём избыточное государство и бюрократию, нападать на «социальный популизм», предостерегать от активных действий по сглаживанию имущественного неравенства. Отдельные публицисты и вовсе настаивают на решительном искоренении «совкового» патернализма, левачества и прочих недостатков, мешающих России слиться в объятьях с «цивилизованным миром» (разумеется, на условиях лояльного младшего партнёра). При этом, несмотря на всё показное стремление к глобализации, российская специфика не мыслится составным элементом мировой системы, переживающей очередную болезненную реконфигурацию. Десятилетия провальных рыночных реформ, доведших страну до очередного, куда более пугающего и глубокого упадка, не принимаются в расчёт. Как и раньше, вся вина возлагается либо на отдельных лиц (типа Путина) и их ближайшее окружение, либо, в крайнем случае, на более аморфные организации (место КПСС в обличающей риторике заняла «Единая Россия»),
Вся отсталость, жестокость, примитивность, неэффективность — словом, всё, что составляет суть капиталистической периферии — объявляется лишь следствием злой воли ряда жуликов, которых нужно просто-напросто заменить «нормальными, честными людьми».
Вряд ли стоит упоминать, что возникшие внешнеполитические напряжённости также связаны с внезапной личной неприязнью мировых лидеров по отношению к представителям российских элит.
Нынешний аналог «красно-коричневых», чьи последователи в интернете были прозваны «ватниками», тоже не претерпели существенной эволюции. «Уникальные традиции духовности», советская политэкономия, ностальгия по значительному международному влиянию, требование возрождения институтов социального государства и даже борьба с западным масоно-гей-сатанизмом — таков будет приблизительный рецепт этого странного микса. При всей внешней (и местами содержательной) дикости, именно среди этого направления порой встречаются требования, в западной традиции именуемые «прогрессивными» — речь идёт о прогрессивной налоговой шкале, усилении контроля за крупным бизнесом, масштабных социально-ориентированных программах. Подобные комбинации серьёзно напоминают ценностные ориентиры множества движений на мировой периферии во второй половине XX века (Латинская Америка, Индокитай, Африка), в т. ч. и знаменитый «девелопментализм», положивший начало мир-системной традиции анализа.
Помимо парадоксального вкрапления идей и концепций, более-менее адекватных напряжённой действительности, у «ватников» есть ещё одно важное преимущество. Как правило, основные приверженцы подобных лозунгов — это ещё недавно деполитизированные, «среднестатистические» жители страны, пережившие насильственную, непредвиденную фрустрацию в результате развития глобального кризиса. Это означает, что типичный «ватник», в отличие от иного «креативного» неолиберала, теоретически способен на идеологическое, культурное, политическое развитие по мере роста собственной компетенции. Более того, значительное число людей, участвующих в украинском кризисе (как в военных действиях, так и в плане гуманитарной помощи), говорит о том, что «молчаливое большинство» в критических ситуациях вполне способно и на впечатляющую самоорганизацию, и даже на прямой риск собственной жизни и здоровью.
Такая политическая неразбериха является живым подтверждением сразу нескольких тезисов.
Во-первых, любой исследователь постсоветской реальности может убедиться, что для создания нового человека вовсе не достаточно широкого ассортимента сушилок для обуви и микроволновых печей — при всём внешнем поске подобные вещи никак не влияют на индивида как часть общества. Подлинные, серьёзные перемены сознания требуют создания и развития комплексных социальных институтов, какой бы устаревшей и не постиндустриальной ни казалась эта мысль на первый взгляд.
Во-вторых, какими бы ядовитыми статьями ни плевались «революционные» пуристы, но от осины не родятся апельсины — фрагментированное, архаичное, грубое и местами шизофреничное общество будет порождать граждан с соответствующим восприятием реальности. Любые масштабные политические перемены, если они вообще произойдут, будут по умолчанию «неправильными», не вписывающимися в какой-либо идеологический трафарет, а, может, и вовсе не обладающими внутренней последовательностью. В конце концов, отказываться брать от ситуации столько, сколько она может дать, прикрываясь строгой бунтарской моралью, значит игнорировать реальную массовую политику как таковую, предпочитая ей привычный формат упражнений в субкультурной этике. Но именно с этой «тусовочной» этикой грядущие (и местами уже начавшиеся) события заведомо не будут иметь ничего общего.
Последний опыт событий на юго-востоке бывшей Украины ещё раз показывает, что, стихийно возникнув, народное движение вовсе не гарантированно придёт к возвышенным и законченным формам.