Деградация никогда не бывает полной и всеобщей, а реакция — тотальной. Однако это является, с точки зрения функционирования общественной идеологии, скорее проблемой, нежели основанием для оптимизма. Поскольку процессы социальной деградации переплетаются с сохраняющими свою инерцию процессами развития, одно может успешно выдаваться за другое, создавая в головах и на практике безнадёжную путаницу. А накопленный идейный и теоретический опыт также перерабатывается в ходе реакции, становясь её материалом, также как любые стилистические, теоретические, философские концепции прошлого, перемешанные в окрошке постмодернизма становятся частью его эклектических конструкций. Если в конце XIX века революционная мысль перерабатывала в своих интересах достижения буржуазной мысли эпохи Просвещения, то сегодня реакционная идеология таким же точно способом переваривает остатки прогрессивной и левой мысли XX века.
В результате, с одной стороны, самые примитивные формы утопического социализма или, наоборот, буржуазного радикализма, в борьбе с которыми, собственно, и формировался марксизм, успешно совмещаются с использованием марксистской или постмарксистской лексики, а зачастую и предъявляются нам как новейшая “левая идеология”. С другой стороны, идеология вообще, любая идеология и любые формы якобы “политического" мышления и “дискурса” оказываются настолько оторванными от практики и главное от общественных потребностей, что само их существование становится очевидно вредным, а их носители превращаются в паразитов, которые воспроизводят себя за счёт разрушения или деградации окружающей их среды.
Общие ссылки на приверженность социализму или абстрактно-банальная и повторяющаяся уже десятилетиями из текста в текст критика капитализма или рынка не дают нам ровным счётом ничего в плане практического преобразования общества. В подобном дискурсе нет даже намёка на переходную программу, на стратегию выхода из текущей ситуации. Хуже того, претендуя на радикализм, подобное мышление априорно отвергает любые рецепты практического действия как «непоследовательные», «половинчатые» и в лучшем случае «реформистские». Они, кстати, таковыми и являются на самом деле, поскольку любая практика, по определению, будет непоследовательна, любое конкретное преобразование — частичным. Строго говоря именно этим практика и отличается от общей теории, которая может позволить себе абстрагироваться от случайных жизненных обстоятельств и умственным усилием заменить исторический процесс одномоментным скачком «из царства необходимости в царство свободы». Это умственное усилия было абсолютно необходимо, чтобы обозначить цель и направление пути, но оно никак не может заменить сам путь.
Социализм является не воплощением абстрактного принципа, а итогом развития и практическим разрешением порождённых им противоречий. Соответственно социалистическая политика (и социальная трансформация) является отнюдь не попыткой воплотить в жизнь некую вневременную 'справедливость" или готовую утопическую модель, а реализацией реально существующих общественных потребностей, которые невозможно осуществить не выходя за пределы экономической логики капитализма (даже если эта политика порой проводится ещё в рамках капиталистического общества). При этом общественные интересы и потребности гораздо шире, чем классовые интересы и потребности “пролетариата" (как бы мы ни трактовали это понятие), однако социальное положение этого класса объективно делает его интересы в наибольшей степени, среди всех других общественных классов, совпадающими с перспективами развития и освобождения человеческого общества в целом. Вопрос лишь в том, что сам пролетариат перестаёт быть абстрактным теоретическим обобщением, превращаясь в «класс для себя» лишь через практическое действие. То самое «половинчатое», «незрелое» и «непоследовательное» действие, которое так отвратительно интеллектуалам.
Социальное бытие современных трудящихся, увы, не соответствует готовым формулам нашей теоретической азбуки. И вовсе не потому, что азбука эта не верна, а именно потому что с её помощью надо ещё научиться записывать сложный и противоречивый “текст” общественной реальности XXI века.
А записав и прочитав его, начать действовать, совершая собственные поступки: сделать хоть что-то для практической организации движения, беря на себя ответственность не только за возможные успехи и достижения, но и за ошибки и поражения. И дело тут не в само праве на ошибки, от которых свободны лишь те, кто ничего не делает, а в именно ответственности перед обществом и историей. Потому что только практическое участие в политической и экономической борьбе даёт социальному классу то самое сознание, без которого любая теория остаётся бесполезной игрушкой бессмысленных интеллектуалов.
КНИГИ
В защиту варваров
Борис Романов
А.Щипков. Традиционализм, либерализм и неонацизм в пространстве актуальной политики. Спб.: Алетейя, 2015
Публицист Александр Щипков известен как составитель и автор публицистического сборника «Перелом» (собрание статей о справедливости традиции). На сей раз предметом его рассмотрения стали процессы политической деградации общественной жизни, происходящие в современном мире, анализируются новые возникающие угрозы и вызовы гуманистическим ценностям человеческой цивилизации. Это и активизация террористических фундаменталистских движений на Ближнем Востоке, неонацизм в разных проявлениях, в том числе и на Украине, моральный террор «актуального искусства», разрушение нравственных ценностей. Эти процессы автор называет «феодализацией и архаизацией привычных социальных и экономических институтов».
Большое значение в книге уделено трагическим событиям на Украине, исследованию феномена украинского радикального национализма и его антироссийской направленности.
В центре внимания автора — идеология неолиберализма, её сползание к самым реакционным и опасным тенденциям. Первая глава книги озаглавлена «Смысловая эволюция современного неолиберализма». В ней автор говорит о разрушении моральных критериев в мировой политике. Ответственность за это Щипков возлагает на неолибералов. «У современных либералов нет иной морали, кроме самой архаичной античной идеи противостояния «цивилизации и варварства», и связано это с обращением западных элит к новым формам колониализма, которые были абсолютно невозможны в период соперничества двух социальных систем во второй половине прошлого века. До XX века идеология европейского колониализма оформлялась в выражениях вроде «бремени белого человека» и «необходимости цивилизовать дикарей». «Этот лексикон устарел именно тогда, когда набирал силу марксизм. Под его влиянием такие явления как мировая зависимость и мировое неравенство были впервые описаны на языке политэкономии», — подчёркивает автор. Если во времена холодной войны речь шла о противостоянии идеологий и социально-политических систем, то сейчас, после распада советского блока, либеральный мейнстрим вновь возвращается к доктрине открытого колониализма.
Обращаясь к анализу причин роста влияния крайне правых неофашистских и неонацистских движений в современной Европе, Щипков критикует миф западных политологов правого толка о том, что фашизм был всего лишь ответной реакцией на коммунизм. «С исторической точки зрения фашизм отнюдь не является реакцией на коммунизм, а вытекает из условий и политико-экономических факторов либерального капитализма», — отмечает Щипков. Автор убедительно доказывает, что наиболее точное определение классовой сущности фашизма было дано в 30-е годы XX века лидером болгарских коммунистов Георгием Димитровым: «Фашизм — это открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала».
Главное в этом определении, считает автор, установление прямой связи между фашизмом как идеологией и властью финансового капитала. «Из этой связки следует, что фашизм есть продолжение ультраправой неолиберальной идеологии — идеологии крупного капитала. В связи с этим становится понятно, почему левые социал-демократы и коммунисты всегда подчёркивали связь между фашизмом и капитализмом, а либеральная теория «тоталитаризма» эту связь принципиально отрицала», — отмечает автор.
В главе «Бинарная теория тоталитаризма: пределы применимости» автор называет данную концепцию во многом устаревшим реликтом холодной войны.
«Возникает естественный вопрос. Зачем, имея в своём распоряжении понятия «коммунизм» и «фашизм» (причём любое из них может быть предметом моральных оценок), вводить третье понятие, занимающее метапозицию по отношению к первым двум и нивелирующее их видовые признаки? Вероятно, затем, чтобы уйти от исторической конкретики». А. Щипков отмечает, что «в России морально устаревшая и в значительной мере паранаучная теория двух тоталитаризмов до сих пор имеет приверженцев в среде либеральной интеллигенции».
А. Щипков, анализируя многочисленные идеологические проявления неонацизма и русофобии и прямые преступления современных украинских неофашистов — бандеровцев, выявляет причины сближения респектабельных представителей западной демократии и крайне правых сил на Украине. Он считает, что союз неолибералов и крайне правых радикалов — это не случайность и не временная тактическая уловка, а закономерность, вытекающая из их всё возрастающей идеологической общности. В основе этого парадоксального на первый взгляд, но лишь на первый взгляд, симбиоза лежит апология идей социального, национального, культурного и цивилизационного неравенства. В современной Украине мы могли наблюдать, как под проевропейскими и националистическими лозунгами одновременно при поддержке западных демократий разрушались реальные демократические институты, межнациональное согласие и основы государственности. Можно вспомнить и пример Чили времён Пиночета, где для реализации праволиберального экономического курса при поддержке США установилась военная диктатура фашистского типа.