В тоже время вряд ли в полной мере можно согласиться с мнением автора, что «в России в отличие от США либерализм не вытекает, а идёт вразрез с национальной традицией». Как известно, истина всегда конкретна. В современной России речь скорее следует вести о реакционной роли компрадорского либерализма и его политических представителей, в прошлом партий «Союз правых сил» и «Правое дело», закономерно утративших поддержку избирателей, и их продолжателей и идейных наследников в лице оппозиционеров из партии РПР — ПАРНАС и «Партии прогресса» А. Навального.
Строго говоря, либерализм в эпоху буржуазных революций, а в России была одна из самых запоздалых буржуазных революций в Европе, играл безусловно прогрессивную роль. Со времён Великой французской революции с её лозунгами Свободы, Равенства и Братства либерализм выступал как идея формального равенства всех граждан в противовес феодальному консерватизму, отдававшему привилегии аристократии и монархическому абсолютизму. Социалистическое движение добавило к либеральным ценностям юридического равенства людей идею социального равноправия, борьбы за социальное равенство и права угнетаемого четвёртого сословия пролетариев.
Неслучайно в годы Второй мировой войны именно союз западных либеральных демократий и советского коммунизма объективно защищал общечеловеческие ценности и основы цивилизации от расовой теории германского национал-социализма с его идеологией арийского превосходства, разделения людей на высшие и низшие расы.
Следует также учитывать, что в ЕС ведущую роль играет Европейская народная партия, объединяющая консервативные и христианско-демократические партии, тяготеющие в социально-экономической политике к неолиберальным подходам. На последних выборах в Европарламент на втором месте была Партия европейских социалистов (ПЕС) и лишь на третьем либеральный «Альянс за свободу и демократию».
Обращаясь к традиционным ценностям в главе «Борьба за традицию: новая форма политической легитимизации», А. Щипков показывает, что защита их может носить как справедливый, так и глубоко реакционный характер. «Фактически правый и левый традиционализм исключают друг друга». Первый стремится к «неоязычеству — «новому Средневековью» без христианства», а второй мечтает восстановить в правах «христианский этический слой европейской традиции». В книге подвергаются критике идеи консервативного философа Александра Дугина и его интерпретация комплекса идей отечественного традиционализма, а также архаичные взгляды правых консерваторов, выступающих под лозунгами реставрации дореволюционной монархии.
Щипков ставит актуальный вопрос о возможности синтеза социалистической идеи и традиционализма, сближения социалистов и сторонников традиционных ценностей. Будучи приверженцем идей левого традиционализма, автор закономерно обращается к наследию русских славянофилов, народников и эсеров, христианских социалистов. Для приверженцев традиционных ценностей путь только один — влево, считает А. Щипков и выступает за синтез христианских, гуманистических и социалистических идеалов.
В заключение книги А. Щипков делает важный вывод, который как бы подводит итог всех его размышлений. «Чтобы выйти из кризиса, мировой системе придётся перестраиваться, менять идеологическую компоненту. Но сделать это в рамках «классического либерализма» уже невозможно». Поэтому возникает реальная угроза и соблазн перехода транснационального капитала, который автор называет «диспетчерами системы», к архаичным и репрессивным формам правления. И с этой оценкой трудно не согласиться.
Размышления по поводу «Щекотливого субъекта»
Юрий Угольников
В середине прошлого века Я. Э. Голосовкер писал: «Экзистенциализм — домино (клоунский наряд) философии». Яков Эммануилович говорил о Сартре. Жижек не утверждает, что любая социальная роль может оказаться на поверку только маской клоуна, но если бы Яков Эммануилович дожил до наших дней, он бы, наверное, непременно извинился и перед Сартром, и перед экзистенциалистами. Да и Альтюссер, назвавший однажды трагическим клоуном учителя Жижека — Лакана, наверное, признал бы свою неправоту. До профессионального фокусника философии Жижека им далеко. Критик Игорь Гулин так описывает метод его рас-суждений: «Он достаёт из цилиндра кролика и, пока вы смотрите, как он достаёт из цилиндра кролика, достаёт из кролика ещё одного кролика». Перевод не новой уже книги Жижека «Щекотливый субъект» слова Гулина подтверждает.
Жижеку можно предъявить много претензий: упрекнуть его в том, что он «преподносит публике свой цинизм под видом кинизма» (слова философа Андрея Тесли) или в том, что рассуждает он о предметах, о которых имеет весьма смутные представления. Впрочем, большой вопрос: насколько это «незнание» является именно незнанием, а не демонстрацией пренебрежения: ну, не важно на самом деле Жижеку, кто именно занял место Иуды в иконографии — концепция важнее.
Даже сами концепты «стадии зеркала», влечения к смерти, «большого другого» в том виде, в каком они были сформулированы Лаканом и восприняты Жижеком, — базовые для понимания философии Жижека идеи нуждаются как минимум в корректировке, но сейчас не об этом.
Несмотря на софистическую клоунаду, Жижек порой обращает внимание на важные вопросы. Разбирает, скажем, гегелевскую триаду «тезис-антитезис-синтез». Ею сегодня не пользуется только ленивый, при этом триаду эту понимают довольно превратно. Антитезис противоположен тезису и снимается в синтезе — вот собственно всё, что нам нужно: был тезис, потом пришёл антитезис, а потом синтез — что-то между ними среднее. Суть триады, однако, не в этом. Доведение тезиса до логического конца и порождает свою противоположность. Антитезис и есть в то же время законченный, доведённый до завершения тезис, а синтез — завершённый и доведённый до логического конца антитезис (хотя Жижек тут же ударяется в поиски промежуточных стадий, превращая гегелевскую триаду в нечто громоздкое).
Любопытно, впрочем, что настаивая на именно таком понимании диалектической логики при решении конкретных проблем, например, защиты экологии, он о диалектике забывает. Мысль о том, что именно развитие техники избавит от экологических проблем, созданных современными технологиями, — вполне диалектическая, но именно с ней Жижек хочет поскорее разделаться. В принципе, его позицию можно было бы выразить афоризмом Оскара Уайльда из эссе «Душа человека при социализме»: «Безнравственно использовать частную собственность, дабы залечить злостные язвы общества, основанного на частной собственности». С Уайльдом можно согласиться: это не только безнравственно, но и бессмысленно. Однако речь в данном случае идёт не об использовании собственности и техники здесь и сейчас, но о том, что та же частная собственность, существующая сегодня, создаёт условия для разрешения создаваемых ею проблем в будущем. Бесплатный труд миллионов лишённых прав домохозяек, воспитывающих своих детей, готовящих, стирающих, ведущих домашнее хозяйство вместо мужей, позволил мужьям отдавать все силы производству, т. е. помог состояться индустриализации, но, однако, именно индустриализация и развитие технологий, произошедшие во многом и благодаря бесплатному труду женщин, позволили им добиться равноправия. Условно говоря, феминистки призвали женщин выйти на улицы, а помогли им выйти изобретатели посудомоечной машины и пылесоса.
Впрочем, уповать на то, что разного рода проблемы разрешатся по отдельности, каждая своим индивидуально-диалектическим образом, всё же наивно: проблемы, порождаемые современной цивилизацией, взаимосвязаны, представляют собой единую систему. Хотя на взаимосвязи как таковой Жижек и не настаивает. Особенно заметно это, когда он критикует современную политику мультикультурализма. Конечно, для отечественных реалий критика мультикультурализма и толерантности в современном её понимании так же актуальна, как вопрос о переработке рекордного урожая бананов для жителей Крайнего Севера. Да даже в странах с гораздо более развитой экономикой терпимость нельзя назвать столь уж типичной. Обитающий на какой-нибудь лондонской окраине гопник ничуть не толе-рантней своего московского собрата и кулаки в дело пускает столь же охотно, и не дай бог вам встретиться с ним и продемонстрировать свой не слишком знакомый ему акцент.
Ситуация, которую описывает Жижек и в которой на смену системной ксенофобии пришли идеологически не обоснованные, «случайные» вспышки агрессии, — ситуация скорее условная, гипотетически представляемая, нежели реальная, она, скорее, является исключением, чем правилом. Схема, созданная Жиже-ком, отлично подходит для объяснения того, почему именно Альтюссер убил свою жену, но мало работает для объяснения того, с какой именно радости Брейвик запасается оружием и идёт расстреливать сторонников неугодного и излишне терпимого к приезжим режима. Хотя, справедливости ради, стоит отметить, что книга Жижека написана задолго до теракта.
И всё же даже без столь красочных примеров в Германии, где десятилетиями культивировалось чувство вины, неонацизм сегодня распространён. Да что там Германия, даже среди евреев, столь пострадавших от гонений в прошлом столетии, ксенофобия — не такое редкое явление. Причём речь может идти даже о взаимной вражде разных ветвей одного и того же народа — скажем, о напряжённом отношении между ашкенази и сефардами. Что уж говорить о других странах и народах, не переживших Холокоста и его последствий.
Менее очевидных видов нетерпимости или притеснения по тому или иному признаку, вроде эйджизма, тем более никто не отменял. Представители организаций и сообществ, вроде бы ставящих своей целью защиту прав меньшинств, угнетённых или просто не защищённых слоёв охотно третируют людей, не входящих в опекаемую группу. Наглядный пример из отечественной блогосферы: участницы феминистских сообществ, позиционирующие себя как радфемки, с чистой совестью сдают трансгендеров на растерзание гейхантерам, организуют травлю лесбиянок и т. д. В европейском и американском радикальном феминизме подобное поведение сейчас уже недопустимо, но в прошлом и там случались схожие конфликты. Конечно, деятельность, преподносящаяся как защита прав ЛГБТ, может использоваться для притеснения женщины, но точно так же для ограничения прав женщины может использоваться и «защита» детей, но это же не значит, что права детей не следует защищать.