В конце концов сам же Жижек в своей книге говорит, что слой людей действительно терпимых не слишком велик. Когда он иронизирует по поводу разговора чиновника — общественного работника с молодым хулиганом-скинхедом, воспроизводящим в ответ на вопросы чиновника те самые тезисы, которые тот привык использовать для объяснения асоциального поведения, и говорит, что общение между ними «состоялось», то общения между ними на самом деле не было. Такое же общение могло бы состояться между двумя включёнными магнитофонами. Жижек приводит к описанному выше случаю аналогию с поведением современных пациентов на приёме у психоаналитика, когда врачу приходится прикладывать усилия не для того, чтобы разговорить пациента, а для того, чтобы прекратить поток его рефлексии. Но это лишь мнимая рефлексия — её нет, пациент заранее знает, что именно «должен» ожидать от него доктор, и предлагает ему «отражение» его же взглядов: рефлексии как таковой не происходит — пациент не говорит о себе — он говорит об абстрактном субъекте, наделённом его чертами. И так же малолетний фашист не говорит о себе: те сведения, которые он выдаёт спрашивающему его работнику, — это информация о ком-то другом, защитная маска, можно сказать, повесть о «лирическом герое» хулигана.
В конце концов никому ведь не нравится брать вину на себя, всегда хочется найти козла отпущения. Так что если врач принимает речь пациента за чистую монету, а чиновник — слова малолетнего фашиста, они сильно ошибаются, переоценивают степень их способности к рефлексии. Конечно, и хулиган, и пациент могут использовать свои знания о психоанализе Фрейда, или о социальных конфликтах, но знание и понимание — это разные вещи. Миллиарды людей знают о Дарвине и его работах, но эволюцию подавляющее большинство представляет себе, скорее, в духе Ламарка: что вот взял жираф и за миллионы поколений вытянул шею — «натренировался», и таких примеров множество. Пока слои населения, склонные к терпимости, не будут слишком обширны, общение гипотетического гопника с гипотетическим чиновником и будет сводиться ко взаимному «пониманию».
Здесь начинаются спекуляции на тему того, что терпимость к иным культурам означает отторжение своей собственной (намёк на это у Жижека есть), но дело не в этом. На практике сегодня мы видим, что вроде бы слова Жижека подтверждаются. К интернационализму оказываются более склонны сравнительно немногочисленные люди со сравнительно высоким доходом. В то же время среди живущих на грани и за гранью бедности неожиданно легко распространяются правые идеологии. Странный парадокс: вроде бы со снижением уровня доходов человек должен проявлять большую тягу к коллективизму, люди с низкими доходами охотнее тратят свои деньги на благотворительность, чем обладающие солидным (пусть даже мнимым) капиталом: это экспериментально доказал Пол Пифф.
Для объяснения феномена надо обратиться, во-первых, к исследованиям учёного, которым Жижек не интересуется вовсе: основателя этологии Конрада Лоренца. В книге «Так называемое зло» он указывал на то, что сплочённость коллектива (даже минимального — состоящего всего из двух особей) может коррелировать с агрессией в отношении к существам, не входящим в группу. Агрессия, которую члены коллектива направляли бы друг на друга, перенаправляется вовне, а человек всё же подчиняется тем же законам, что и другие живые существа.
Иными словами, именно бедность делает человека, практически как в афоризме Ницше, «лучше и злей», и бедняки такие злые именно потому, что такие добрые. С одной стороны, взаимопомощь в условиях недостатка ресурсов помогает как-то выжить, с другой, ресурсов всё же мало и их приходится оберегать от конкурентов. Но именно это создаёт опасность разного рода шовинизма и нацизма.
В книге Жижека есть масса интересных замечаний о природе нацизма. В том числе он говорит, что националистический фашистский режим не просто позволяет людям реализовать свои мазохистские и садистские стремления (в подчинении жёсткой иерархии и в угнетении и уничтожении разного рода меньшинств соответственно). Если бы это было только так, национализм не смог бы стать столь успешным. Но национал-фашистские режимы предоставляют людям возможность почувствовать единство, осуществить своё вполне нормальное, природное стремление к коллективизму. Неслучайно в название гитлеровской партии входило, неожиданным, казалось бы, образом, и слово «социалистическая».
Мысль Жижека можно даже продолжить и развить: именно предоставляя нации симулякр единства, тоталитарный режим получает в ответ вполне реальную агрессию, которую может затем использовать, направляя по своему усмотрению на тех, кого он вздумает назначить своими врагами. То есть дело не только в том, что враг заставляет сплотиться, но и в том, что сама сплочённость помогает находить всё новых врагов.
Почему только симулякр единства может предоставить человеку подобная идеология? Потому что реальная самодеятельность, реальная взаимопомощь никакому тоталитарному режиму и тоталитарному движению не нужна. Да, во многом современный человек и отучен от реальной взаимопомощи, окружён социальными институтами, приватизировавшими взаимопомощь. У него есть пенсия, есть страховой полис и много чего ещё, но это все государственные замены коллективной помощи. Я не призываю отказываться от государственного регулирования пенсионного обеспечения и т. п., а просто хочу показать, насколько призрачен современный коллективизм, в лучшем случае это коллективизм ненависти. Так же приватизируются близость и коллективизм корпоративной этикой и патернализмом современных корпораций, внушающих сотрудникам представления о себе как о единых семьях, об этом Жижек тоже упоминает.
Такие формы квази-единства вытесняют привычные формы взаимопомощи. В сущности, индустриализация по Форду не так уж сильно отличается от индустриализации по Сталину или Гитлеру. Когда чуть дальше Жижек пишет, что максимальная детализация потребностей, их учёт государственными органами, не позволяют больше заявлять меньшинствам (да и не меньшинствам тоже) о своих конкретных нуждах как о свидетельстве всеобщего социального неблагополучия, то это не совсем так. Проблема не в том, что они, мы не можем заявить о наших проблемах, а в том, что детальный учёт нужд и тотальное обеспечение «сверху» разрушает горизонтальные взаимодействия, не позволяет людям самим позаботится о себе и друг о друге. Конечно, даже замена государственных учреждений общественными организациями не обязательно спасёт от разрушения горизонтальных связей: и организации быстро бюрократизируются, и всё же развитие общественных организаций было бы достойным ответом патернализму чиновников и корпораций.
Не одиночество, а жажда единства (пусть даже мнимого) толкает людей в объятия тоталитаризма, и то, что получаемое ими единство иллюзорно, делает случайные проявления агрессии здесь и сейчас (те самые, о которых пишет Жижек) всё более вероятными. Если вспомнить того же Лоренца, он отмечал, что ритуалы, отвечающие за переориентацию агрессии и перенаправления на других представителей вида, периодически не срабатывают, переориентации агрессии за пределы коллектива не происходит: агрессия преодолевает ритуал единства. Можно предположить, что чем более иллюзорно единство, которое обретают люди, соблюдая корпоративные и государственные ритуалы, тем эти прорывы агрессии вероятней.
В агрессии нет ничего хорошего, и всё же в современном мире достаточно вещей, вполне заслуживающих ненависти. Однако сложно ненавидеть институты, а не конкретных людей. Да и с конкретными людьми всё не так просто: сегодня бедные и богатые не конкурируют напрямую. Работник какого-нибудь предприятия на одном конце земли может никогда и в глаза не видеть его владельца или крупнейших акционеров. Или биржевые игроки — это совершенно иной мир: среднестатистический рабочий, скажем, буривший нефтяную скважину где-нибудь под Норильском, вообще никогда не узнает, сколько именно заработал белый воротничок, перепродавший добытую им нефть. Этот враг для него невидим и, можно сказать, не существует. Иное дело трудовые мигранты, с которыми ему приходится конкурировать напрямую.
Человеку, чтобы избавится от ксенофобии, требуется всё же достаточно высокий уровень образования, более широкие представления о мире. Его коллективизм и альтруизм должен стать осмысленным, а не инстинктивным. Русскому крестьянину, уверенному, что у жида рога растут, от антисемитизма избавиться намного сложнее, чем жителю города, имеющему чуть большие знания. Но
именно навыков осмысления беднейшим слоям часто и не хватает: у них нет элементарной возможности получить качественное образование. К тому же и контактируют они со столь же несклонными к терпимости представителями меньшинств.
Конечно, и интеллектуалы порой, даже не порой, а весьма нередко проявляют взгляды диковинно дикие. Несмотря на всю философскую изощрённость, Хайдеггер таки подпал под обаяние национал-социализма. Разбору того, почему это произошло, в чём была слабость философский позиции Хайдеггера, в книге Жижека посвящено немало страниц, и хотя не со всем в этом разборе стоит соглашаться, он, безусловно, заслуживает внимания.
Впрочем, стоит повторить, Жижек критикует и современный либеральный мультикультурализм (хотя точнее было бы сказать, что эта критика направлена против политики позитивной дискриминации). Политика толерантности стремится к выделению всё большего числа сообществ и страт со специфическими интересами, ко всё большему дроблению общества на всё меньшие подсистемы и всё лучшему удовлетворению внутренних потребностей этих всё более малых сообществ. Именно внутренних: эти страты воспринимаются как нечто не то что бы совершенно статичное, но как замкнутое, «свободное от общества» и формирующееся вне зависимости от других страт, слоёв, вообще социальных отношений.
Условно говоря, если бы современный сторонник толерантности (читай — позитивной дискриминации) пытался защитить пролетариат, он бы выдвинул множество предложений по улучшению положения рабочих, но при этом игнорировал бы взаимоотношения рабочего и капитала. Он действовал бы в полном соответствии с афоризмом Уайльда: пытался излечить язвы общества, не замечая, что средство лечения добывается созданием новых язв. Современный адепт терпимости защищает меньшинства, игнорируя среду, которая их порождает, т. е. делает виктимизированным меньшинством.