Но многие из тех, что остаются, выбирают путь активного сопротивления. Румынскую Бессарабию уже в 1919 году сотрясают масштабные восстания — Бендерское и Хотинское. В 1923 году Эрнест Хемингуэй пишет: «Теперь Румыния вынуждена содержать самую большую в Европе постоянную армию, чтобы подавлять восстания своих “новоиспечённых” румын, которые желают только одного — перестать быть румынами».
В 1924 году юг Бессарабии охвачен масштабной «крестьянской герильей», вошедшей в историю как Татарбунарское восстание. Жестоко подавленное, в том числе с применением химического оружия, оно привлекло к себе внимание очень знаковых персон того времени. В защиту сотен арестованных и пленённых восставших выступают Альберт Эйнштейн, Теодор Драйзер, Бернард Шоу, Эптон Синклер, Анри Барбюс, Луи Арагон, Михаил Садовяну, Томас Манн, Роман Роллан. Но ещё накануне восстания, предчувствуя назревание конфликта, 29 парламентариев-бессарабцев обращаются с посланием к королю Румынии Фердинанду I: «Сир, к несчастью, уже 6 лет Бессарабией управляют таким образом, каким невозможно сегодня управлять даже чёрными колониями в Африке… Под режимом чрезвычайного положения, без каких-либо гарантий гражданских прав и свобод, Бессарабия фатально стала жертвой подавления и угнетения, которые не только делают возможными повседневные принуждения, избиения и издевательства, но оставляют безнаказанными даже убийства, совершённые официальными властями… Только благодаря чрезвычайному режиму, который превратил эту страну в ад…, был порождён “бессарабский вопрос”, который может стать фатальным для нашего национального будущего». Но они не были услышаны. И «бессарабский вопрос», в конце концов, в июне 1940 года был решён иначе. И стоит ли удивляться, что танковые колонны Красной Армии добрались до Кишинёва со значительным опозданием — жители края в буквальном смысле перегораживали дороги баррикадами из празднично накрытых столов, уставленных графинами с вином и угощением!
Трудно до конца понять, почему именно румынская администрация избрала по отношению к бессарабской Молдове кнут в качестве единственного инструмента правления. Почему жители Бессарабии оказались чужими среди своих?
Существует множество ответов на сей счёт. Самый простой на поверхности. И его дал в 1918 году премьер-министр Румынии, маршал, глава «Народной партии» Александр Авереску. «Хотим Бессарабию без бессарабцев», — открыто заявил он, и в этом не было ничего постыдного для тогдашних румынских реалий. Румыния этого времени — этнократи-ческое государство, его идеология — румынизм, то есть подчинение, ассимиляция, изгнание всех нерумынских элементов — венгров, немцев, евреев, русинов-руснаков, украинцев, болгар, гагаузов, цыган. Межвоенная Румыния — это страна утрированных националистических экспериментов. Справедливости ради следует отметить, что в эти годы таких экспериментов не чурались многие страны Центральной и Восточной Европы. Но Румыния в этом смысле стала региональным лидером, ревниво копирующим законодательные и практические опыты самых «продвинутых» в этом смысле стран, каковыми были сначала фашистская Италия, а потом Германия.
Бессарабия — с одной стороны, издревле полиэтничная, а с другой стороны, достаточно единая и самобытная в своём разнообразии, — являлась настоящим вызовом всем базовым культуртрегерским ценностям тогдашней Румынии. Начиная с бессарабских молдаван, сам факт наличия которых воспринимался как дерзкая провокация, как угроза тому румынскому национальному единству, которого с таким трудом удалось добиться к западу от Прута к началу XX века. Бессарабские молдаване, сохранившие свою идентичность и наименование языка с XIV века, не очень понимали, почему им следует теперь зваться новым, придуманным, книжным наименованием «румыны», как это стало официально принято после объединения Валахии и Молдавии в 1859 году. Они неохотно воспринимали зачищенный за полвека от всех славянизмов язык, в котором многие привычные слова были заменены на итальянские и французские. Не говоря уже о том, что они были совершенно равнодушны к идеям политического румынизма, не отделяли и не противопоставляли себя всем остальным национальностям Бессарабии, которые составляли почти половину всего населения края. И молдаване в полной мере разделили печальную участь всех бессарабцев.
Возвращение Румынии в Бессарабию в 1941 году, в качестве инициативного военного союзника Германии, расставило последние акценты в этой драме. Более 300 000 евреев были уничтожены в этой новой, воссоединённой Румынии маршала Иона Антонеску. И уничтожены они были на территории современной Молдавии.
А потому попытка представить время 22-летнего пребывания Бессарабии в составе Румынии в качестве «золотого века» общерумынского единства так и не увенчалась успехом. Слишком много было «плёток», «нагаек», «штыков» и очень мало «пряников». И, несмотря на то, что в конце сороковых годов жители уже Советской Молдавии испытали все ужасы голода и массовых депортаций, румынская порка оставила глубокий шрам в коллективной памяти. Не говоря уже о том, что самой Молдавии посчастливилось очень быстро вновь обрести статус престижной «балканской витрины».
Запад вновь пришёл с Востока. Уже к 1980 году уровень промышленного производства Молдавской ССР превысил уровень 1940 года в 51 раз. Темпы промышленного роста в Молдавии опережали все общесоюзные показатели. В 1983 году за три месяца в Молдавии производилось национального дохода больше, чем за весь 1960 год, а продукции промышленности за 6 дней больше, чем за весь 1940 год. Из деградирующей румынской провинции Молдавия превращается в образцово-показательную республику, эксклюзивно наделённую некоторыми весьма знаковыми атрибутами специфически-советского потребительского «шика». Мебель, ковры, дефицитные книги, вино, хорошая и разнообразная еда — всё это было общедоступным и минимальным стандартом молдавского обывательского счастья.
Тихая гавань «советской империи», в которой, в отличие от России, балтийских республик или соседней Украины, толком не было ни настоящих диссидентов, ни убеждённых националистов. Главный и единственный бунтарь-интеллектуал писатель Ион Друцэ, ставший объектом травли со стороны местного партийного руководства, вынужден был эмигрировать из Кишинёва в Москву, где приобрёл заслуженную мировую славу. Аграрно-технологический, научный, образовательный, да и бытовой уровень жителей Молдавии служил в это время предметом зависти не только для жителей Средней полосы России, но и соседней социалистической Румынии. До сих пор на памяти молдаван автобусы с румынскими туристами, скупавшими во время своих «шквальных шопингов» электроприборы, бытовую технику и почему-то газовые баллоны.
В то же время фрондирующие пируэты Николае Чаушеску, особенно его национал-коммунистические теоретические изыски в сочетании с прозрачными претензиями на Бессарабию заставили советских идеологов-охранителей ограничить молдаван в правах на «интернационализм». Советский интернационализм для молдаван было дозволено проявлять исключительно в восточном направлении. Любопытство и интерес к Румынии и всему румынскому — от фильмов до художественной литературы, от эстрады до румынской латиницы — оказались под строгой опекой органов госбезопасности. Популярный в то время румынско-французский фильм «Даки» можно было посмотреть разве что в ближайшей Одессе или Черновцах, но отнюдь не в Кишинёве. Зато советский молдавский фильм «Табор уходит в небо», оказался не только самым кассовым за всю историю советского проката, но и самым кассовым в Румынии. В Румынии этого времени особой популярностью пользовалась и молдавская эстрадная музыка, и молдавские писатели.
Эта попытка изолировать вполне конкурентоспособную молдавскую культуру, оградить её от диалога с культурой соседней Румынии создала в среде молдавской интеллигенции достаточно душную и герметическую атмосферу. Чем запретней становился «румынский плод», тем он казался слаще. Молдавские лауреаты премий Ленинского комсомола, авторы многочисленных стихотворений, поэм и пьес о Ленине и «бессарабском подполье» ждали полноценного национального признания и триумфа, а появившаяся на волне советской модернизации многотысячная читающая молдавская научно-техническая и творческая интеллигенция желала видеть общее румынско-молдавское культурное наследие без купюр партийной цензуры.
Мы все хорошо помним, по каким идейным изломам с треском обваливалось здание Советского Союза. Ни в одной из союзных республик этот перелом не произошёл на столкновении «проклятого советского прошлого» с неким новым осмысленным проектом, устремлённым в будущее. Везде и всюду из потайных сундуков доставали изъеденные нафталином знамёна славных и великих предков, мужественных и независимых государственных предтеч — империй, княжеств, ханств, оказавшихся в плену глобального большевистского капкана.
Так было везде. Кроме Молдавии. Только здесь в день торжественного провозглашения независимости было поднято знамя соседнего государства. Только эта республика приняла Декларацию, в которой независимость объявлялась исключительно по отношении к СССР, но оставляла большой простор для самых двусмысленных толкований судьбы этой независимости в будущем. «До-большевистское великое прошлое» было опознано Верховным Советом Молдавии в облике Румынии межвоенного периода. Иного ближайшего «добольшевистского» прошлого в истории Молдавии пробудившиеся борцы за независимость отыскать не успели.
В следующих созывах молдавского парламента уже не было доминирующего представительства советской творческой интеллигенции, в одночасье ставшей прорумынской и унионистской. Унионисты были вытолкнуты на обочину политического процесса. Но дело было сделано. Советская европейская витрина — Молдавия — раскололась на части. Программа ликвидации молдавской независимости заработала с первых часов её объявления.
Сила исторических и политологических штампов всё-таки остаётся не до конца оценённой по достоинству. Но есть такие места, где эти штампы очень быстро профанируются. Молдавия — одно из таких мест. Маленькая, уже вновь патриархальная страна, повязанная сеткой запутанных кумовских обязательств и отношений своих бесчисленных вождей и начальников, объект насмешек и анекдотов, неизменный поставщик самой бесконфликтной рабочей силы — от Северной Италии до России.