Реальная проблема состоит не в том, что правящие круги Европейского Союза проводят такую политику по отношению к Украине и даже не в том, что значительная часть украинских элит с энтузиазмом поддержала её, хотя прекрасно понимала разрушительность последствий данного курса, о чём свидетельствует стремление новых властей Киева после февраля 2014 года отложить введение в жизнь экономических договорённостей. Куда важнее понять, почему на Украине, в отличие от Греции или Испании, курс на уничтожение национальной экономики смог получить поддержку значительной части общества при равнодушном безразличии другой части.
Многие аналитики совершенно справедливо подчёркивали, что развернувшаяся в 2014 году война между сторонниками «единой Украины» и донецкими повстанцами, равно как и националистическая истерия по поводу «российской агрессии» были нужна правительству Киева для того, чтобы провести в жизнь продиктованную ЕС программу жёсткой экономии. Однако именно изначальная поддержка значительной части населения Киева и жителями Западной Украины политики «евроинтеграции» сделали восстание и последующую войну неизбежными — для промышленных регионов Юго-Востока выполнение договорённостей об ассоциации с ЕС означало бы экономическую катастрофу таких масштабов, что перед ней меркнут любые ужасы войны.
Разумеется, политика ликвидации национальной промышленности и разрушения внутреннего рынка, прикрытая лозунгом «евроинтеграции», могла быть привлекательной для людей, плохо знакомых с опытом соседних европейских стран. Готовность киевской интеллигенции думать исключительно в культурных категориях, игнорируя грубую реальность хозяйственной практики хорошо известна. Но показательно, что этот лозунг поддержали именно националистически настроенные силы. Противоречие между логикой национального строительства и требованиями ассоциации с Евросоюзом более чем очевидны. Национальный проект не может быть всерьёз реализован иначе как основываясь на укреплении внутреннего рынка и развитии национальной промышленности (что, собственно, и составляло экономическую сущность европейского и американского национализма в XIX и XX веках). В условиях неолиберального рынка и неоколониальной экономики возможно процветание отдельных олигархов, но невозможно развитие национальной буржуазии. Иными словами, современный украинский национализм представляет собой идеологию, обеспечивающую политику, в рамках которой в принципе невозможно формирование и развитие буржуазной нации (и уж тем более нации социалистической). Иными словами, это принципиально неадекватная идеология, в чистом виде ложное сознание.
Разумеется, можно просто игнорировать экономические и социальные факты, как это делают идеологи Майдана и как это сделал левый российский писатель Захар Прилепин, объяснивший происходящее на Украине «пассионарным взрывом». Сравнивая настроения украинского и российского общества, Прилепин заявил: «Патриотический подъём на Украине по отношению к нашему (и даже к новоросскому) на десять баллов, на тысячу децибел и на две тысячи ватт мощней». По его мнению, «ополченцам нужна всего лишь свобода, а их противнику нужна месть за всю историю Украины сразу, за всю!»
По мнению Прилепина, украинский национализм лишь развернул против России её собственные культурные и традиции и патриотические эмоции: «Мы смотрим на своё же, вырвавшееся на волю и зажившее вольной, буйной жизнью зеркальное отражение»[2].
Однако Прилепин просто технически не прав. Пытаясь дистанцироваться от российской пропаганды, изображающей конфликт на Украине в упрощённом и карикатурном виде, он сам оказывается в плену иллюзий интеллигентского сознания, принимая националистическую истерию киевских интеллектуалов и блогеров за патриотический подъём народа. Да, истерия, тиражируемая интеллигенцией, охватила изрядную часть населения Украины. Но, во-первых, не всех, а во-вторых, ненадолго.
Причиной, породившей нынешнее противостояние, точно так же, как и культурные иллюзии киевской «интеллигентной публики», является объективный раскол Украины, раскол экономически и социально настолько глубокий, что одна часть населения просто не представляет себе образов жизни и мысли другой. При этом за рамками массового сознания остаётся и понимание взаимозависимости между регионами, особенно тот факт, что именно промышленный Юго-Восток с его шахтами, заводами и портами в значительной мере содержал остальные регионы страны. И если аграрный Запад, утративший даже ту небольшую промышленность, которая была создана во времена СССР, мог просто мечтать о безвизовом выезде в Европу как о единственно доступном «реальном» решении проблем, то киевская публика, вполне благополучно существовавшая за счёт перераспределения производимых на Юго-Востоке ресурсов, могла совершенно искренне надеяться, что и в условиях «евроинтеграции» она сможет сохранить и даже упрочить своё положение. Эти ожидания были изначально иллюзорными и обречены были бы рухнуть даже в том случае, если бы рабочее население Донецка безропотно смирилось со своей участью, но они коренились в предшествующем социальном и культурном опыте.
Этих иллюзий оказалось вполне достаточно, чтобы мобилизовать в Киеве достаточно массовую поддержку неолиберального проекта, упакованного в «национальные» цвета. Но при любом ходе событий поддержка эта, не может быть прочной. Как говорил Карл Маркс, идея, не опирающаяся на интерес, каждый раз оказывается посрамлённой.
С точки зрения психологии, истерия не может продолжаться долго, она неминуемо заканчивается депрессией. С точки зрения деловой логики, решения, принимаемые в состоянии истерии, неминуемо оказываются неадекватными, приводя к плачевным и катастрофическим последствиям. Представление о всемогуществе пропаганды, типичное для многих российских интеллектуалов, отражает лишь их слабую связь с реальностью и недостаточное знакомство с историей. Даже в нацистской Германии приступы массовой истерии тщательно дозировались и контролировались (что именно и предопределяло реальную эффективность пропагандистской машины Геббельса). Они были строго подчинены задачам мобилизации ресурсов и коллективной воли на решение очень конкретных, рационально сформулированных задач. В нацистской Германии была дисциплинированная и надёжно работавшая государственная бюрократия, эффективно организованная и сохранявшая даже определённую профессиональную автономию армия. Военно-политический аппарат Рейха работал как часы и начал разваливаться лишь в последние дни апреля 1945 года, когда до капитуляции оставалось менее двух недель!
Но главное, что отличало нацистскую Германию от сегодняшней Украины, это то, что экономическая политика нацистов на протяжении 1930-х годов, увы, действительно опиралась не только и не столько на массовую пропагандистскую обработку сознания немцев, но и формировала собственную социальную базу. Рабочие получили работу, выросли зарплаты, армия вернула себе уважение общества, были возвращены Рейнская область и расширены границы (и не надо забывать, что Германия после 1918 была жертвой вполне реальной, а не мнимой несправедливости со стороны союзников-победителей). Значительная часть немцев получала выгоды и от гонений на евреев, и от захвата земель на Востоке, от использования рабского труда «остарбайтеров».
К счастью, ничего подобного на Украине сегодня нет. Есть коррумпированная власть, есть несколько олигархических кланов, делящих страну. Есть истеричная интеллигенция. Есть чиновники, такие же жаднозлобные как у нас (с той лишь разницей, что в «большой» России ещё осталось на государственной службе некоторое количество профессионалов, тогда как на Украине последних «вычистили» после Майдана).
Происходящее на Украине — не война национализмов, а противостояние интересов и столкновение двух логик социально-экономического развития. Причём речь идёт не только и не столько о будущем самой Украины, но о будущем Европы в целом. Если неолиберальный проект потерпит здесь поражение, неминуема цепная реакция распада, которая развернёт вспять весь процесс последних лет, принуждая правящие круги Запада либо скорректировать свою политику или столкнуться с протестами и сопротивлением такого масштаба и силы, что им вряд ли удастся удержаться на плаву. Именно поэтому, несмотря на очевидную недееспособность новой власти в Киеве, несмотря на все провалы, очевидную военную неудачу в Донецке и растущее недовольство в других частях Украины, правящие круги Берлина, Парижа, Брюсселя и Лондона с отчаянным упорством продолжают поддерживать уже потерпевший крах проект Майдана. Это их последний проект, последняя ставка и последний шанс предотвратить большое восстание в самой Западной Европе, в самом «центре» капиталистической системы. Но именно поэтому и ополченцы Донбасса, независимо от своих идеологических и культурных предпочтений оказались сегодня на острие борьбы против неолиберального проекта в мировом масштабе.
И если эта борьба будет успешной, именно на Украине и в России будет, скорее всего, нанесено глобальному неолиберализму стратегическое поражение, обрушивающее всю его системную логику.
Семь нот украинской трагедии
Анна Очкина
С мая по июль 2014 года в Белгороде работала школа политического лидерства, организованная Институтом глобализации и социальных движений вместе с Центром координации и поддержки «Новая Русь». Курсантами школы были лидеры и активисты протеста украинского Юго-Востока, представители различных социально-политических движений из Донецка, Луганска, Николаева, Одессы, Харькова, Сум. Участвовали в работе школы и левые активисты из Киева и некоторых городов Западной Украины. Во время работы школы мы просили курсантов заполнить составленную мной анкету, с помощью которой хотели выяснить социально-политические истоки и ориентации юго-восточного протеста в Украине. Помимо анкетирования, я и мои коллеги проводили также беседы и интервью со слушателями нашей школы. Мы считали своим долгом понять, что думают и чего хотят те, о которых сегодня слышат все, но почти никто до сих пор по-настоящему не слушал. Я представляю здесь анализ опросов и интервью с людьми, для которых ситуация на Юго-Востоке Украины — не стр