Спустился к Аврааму Офеку и поговорил с ним.
У нас был Дан Омер с дочкой 5,5 года. Омер пишет в «Олам Азе», ориентация его левая, но не марксистская, а анархистская. Недавно перенес тяжелый инфаркт. Живет с дочкой один, одинок и полон яда на истеблишмент. Мы долго беседовали с ним. Я показывал свои работы и говорил о «Левиафане». Наши мировоззрения абсолютно разные, но он неглупый человек и чувствующий, интеллигентный. Тот факт, что такой человек, как он, вырос на израильской почве, свидетельствует о необходимости коренной чистки идеологии сионизма.
Вечером пили чай с Иркой и Борей Азерниковым.
15 июня. 6. Иерусалим. Был у Ирки в «Арт-плюс», фотографировал сову для «Става».
С Иркой на рынке – закупки.
С Иркой в «Ставе», отвезли Зяму Олидорта домой.
Ев. Ар. приехала на два дня, но ее присутствие не радует.
Написал письмо Эдику Лимонову.
Цви Эйаль заехал на 10 минут.
16 июня. Шб. Иерусалим. У Златочки празднование дня рождения (завтра ей 8 лет). Дом полон ее подружками. Пирог, сладости, питье. Златка прелестна.
Дан Омер привел дочку на Златкин праздник. Мы ушли с ним в мою комнату и беседовали несколько часов. Он подарил мне книгу своих новелл. Его отчаяние и горечь от жизни довели его до сочувствия террористам. Отчаяние, неудовлетворенность, личная закомплексованность, одиночество – вот они, корни анархического бандитизма, в идеологии и в практике. Сытость сытых толкает неуравновешенных доморощенных интеллектуалов в пропасть. Я проводил Дана.
17 июня. 1. Иерусалим. Нарисовал акварелью и гуашью на бумаге «Сатану».
Вечером на кухне: я, Ирка, Саша Аккерман.
Златочке сегодня 8 лет.
18 июня. 2. Иерусалим. У Ирки в «Арт-плюс» поправил негативы для «Става».
Был у Давида Сузаны (обсудили дела). Был в Доме художника. Видел Давида Ракию и Гиору Опенхаймера (художник).
Мост, сделанный мне Азерниковым года 2 назад, сломался. Азерников делает новый. Та работа была очень плохой, неточной. Азерников – хвастун, швицер[124], и, увы, ему нельзя доверять. Медицина его интересует только как средство наживы. И вообще его интересуют только деньги.
На минутку забежал к Мише Нойбергеру, он весь в работе с рамками.
Звонил Давид Яковл. Дар, зовет в гости. Долго беседовали. Он говорит, что я единственный из «русских» интересный для него человек, с собственными мыслями. И действительно, «русские» очень примитивны в литературе и искусстве. Не случайно тогда я был в одиночестве против Солженицына. Торжествует пошлость.
По пути с почты посидел на крыльце с Аароном Априлем и прелестным Ициком.
Занимался в Гило со своим кружком. Сегодня все бабы. Учу их рисовать наивные картины.
По телевизору пьеса Н. Воронель в постановке Чаплина (режиссер из России). Об активисте алии в Москве. Убого, пошло, тупо – зеркало духовного уровня всех этих воронелей. И, конечно же, спекуляция на кагэбистском терроре. Боже мой, какая мелочь все эти активисты алии, борцы за правду, «сионисты», демократы, какая «бесовщина» и как быстро продают они свои идеалы. Это просто еще одна волна антикультуры.
19 июня. 3. Иерусалим. Я зашел к Аврааму Офеку. У него коллекционер Зиги, потом Авнер Мория. Авраам Офек, человек большой талантливости и темперамента, но без интеллектуального стержня. Для таких людей успех – это смерть. В свое время Авраам многого достиг, но потом еще больше потерял, скатился, опустился. Его счастье, что он пошел за мной, но и я потратил на его воспитание много-много дней.
Мы с Иркой пили чай у Саши Малкина и Рут, потом с Сашей были у Давида Дара.
20 июня. 4. Иерусалим. Дневники Дюрера еще скучнее, чем мои, просто список трат и покупок.
Вечером у нас: Боря Азерников и Юля с животом и Толя-зубодер с девушкой.
Телевизор: баскетбол на чемпионат Европы, Израиль играет с СССР – мы проиграли и заняли 2-е место. Вся страна у телевизора.
21 июня. 5. Иерусалим. Заседание в Доме художника. Авраам Мандель, Ицхак Пугач и я, плюс Давид Сузана, Това Сассон и Яков Малка сбоку припеку. Обсуждали, что можно и нужно изменить в Доме художника.
У Борьки Азерникова примерял новый зубной мост. Старый мост Азерников, как выяснилось, сделал в целях экономии у очень плохого техника. Происшествие с этим мостом показало, что Азерников не достоин нашего доверия и дружбы.
«История искусства» Франсуа Куглера XIX в. Поразительно, что византийское искусство тогда считалось уродливым. Бедный несчастный XIX век.
«Трактаты» Альбрехта Дюрера. Какая наивность, какое смешное преклонение и погоня за анатомией, за природой. Какой упадок чистой мысли, чистой формы, единственно достойной человека. Дюрер – это та грань, с которой европейское искусство покатилось в помойку реализма, сентиментальности и дешевых анекдотов.
Заглянул к А. Офеку – во дворе поболтали о том о сем.
22 июня. 6. Иерусалим. Был Лёва Сыркин. Говорил о своем высоком профессионализме и международном имени, о том, что злые силы не дают ему украсить Израиль своими замечательными монументальными произведениями. Подозревая во мне власть, Лёва просил, чтобы я его устроил на какую-то должность, – и никакие мои объяснения не помогают. Подарил мне книгу стихов Переца Маркиша со своими бездарными рисунками, от которых в восторге семья Маркиша.
С Иркой сообща писали письма. Занимался русск. искусством.
Вечером забежал Азерников.
23 июня. Шб. Иерусалим. Утром была у меня Иона Ашкенази (для телепрограммы «Лехем-хок»), красивая молодая женщина с шикарными рыжими волосами и прозрачными светло-зелеными глазами. Ирке она тоже понравилась. Мы долго беседовали (быть ей при министре или самой по себе) о «Левиафане», о политике и искусстве. Иону привез ее муж Хаим (пластический хирург) из Т.-А. с симпатичной дочкой 10 лет.
Были Эвен-Товы, они с Иркой и Хаимом занимались светскими беседами.
Мы с Иркой на выставке Авраама Манделя в доме Зеева Шерфа, бывшего министра труда или чего-то такого, с типичным лицом бюрократа. Работы Авраама – пустенькие экспрессионистские пейзажики, под стать гладенькой публике. Был Аарон Бецалель.
Мы заехали к Моше Кармилю, пили чай в компании каких-то тусклых гостей из США (высокопоставленных).
Вечером у нас Хая Эпштайн (бывш. секретарша Моше Коля) с Александрой Зайд (художница по тканям), пришли смотреть мои работы: чай, пустая болтовня.
Был Саша Сыркин. Он просил адреса в Европе (он едет туда), чтоб познакомиться и, может быть, получить ночевку, я дал ему адреса, но, когда речь зашла о том, чтоб он передал людям пачечку «Левиафанов» № 2, Саша не изъявил готовности. Это очень характерно для него, он признает пользу только в одном направлении – к нему.
Мы решили с Иркой ликвидировать из общения и из дома многих людей, общаться только с избранными (не считая деловых встреч).
24 июня. 1. Иерусалим. Я был в кабинете у Бори Азерникова. Его интересует не медицина, а деньги, и он деградирует. Наши иллюзии рассеялись, но мы пока не подаем виду. Боже мой, друзья лопаются как мыльные пузыри. Как ничтожно мало достойных людей.
Я пил кофе у Арика Килемника в эстампной мастерской. Среди разговоров и шуток он между прочим сказал, что ему интересно беседовать со мной, так как я рассуждаю оригинально. Значит, все-таки что-то доходит из моих мыслей до людей? Но все равно я в вакууме. Еще большое счастье, что Аккерман предан мне и Офек идет за мной. Я слабый, ленивый и глупый еврей, исполняю обязанности пророка, так Геракл когда-то держал небо вместо атласа, но я не Геракл, и это небо, которое я держу, приводит меня в отчаяние. Ларри Абрамсон рассказал мне о плане своей новой выставки, какое-то мудрствование лукавое, я сказал ему, что он делает «авода зара», то есть служит чужим богам.
Завез в «Став» книги Марамзина, «Эхо», «Ковчег» и отдал Изе Малеру, за стеллажами что-то клеит Феликс Куриц.
Сегодня 18 лет со дня нашей с Иркой свадьбы.
25 июня. 2. Иерусалим. Совет Дома художника: Авраам Мандель, Ицхак Пугач и я. Обсуждали перемены в Доме художника и первые шаги.
С Иркой на рынке, потом у Борьки Азерникова.
Вечером: мой кружок рисования в Гило. Это 4-й урок, а уже есть интересные результаты.
Звонил Савелий Гринберг. Я пытался мягко объяснить ему, что мне не нравится в его стихах, но он вдруг очень обиделся. Я скорее пошел на попятную, т. к. человек он немолодой. Лишь перевертни его сияют отраженным светом нестандарта.
26 июня. 3. Иерусалим. Иерухам. Утро. Поцеловал детей – они ушли в школу. Последние сборы, я взял с собой чемоданчик и в нем бумагу, краски, тушь. Поцеловал Ирку, она на работу в «Ахву», я в лагерь Невей-Яков.
Невей-Яков. Товарищи по полку. Получение одежды, вещей. Ружье-автомат М-16. Автобус. Длинная дорога. Негев. Лагерь в Иерухаме. Палатки. Мои «русские» товарищи. Ссора с Абрашей Шиндлером, Ильей Сосной забылась, мы опять вместе. Сборка и разборка пулеметов МАГ и О-3. Сон в палатках.
27 июня. 4. Иерухам. Лимоза. Аран. День начался тяжело. Солдат из соседней палатки (не нашего полка) выстрелил себе в грудь (к счастью, пуля не попала в сердце, и он остался в живых). От напряжения я почувствовал слабость.
Учения с винтовками М-16. Пустыня. Жара. Стрельба по мишеням. Мы – «русские» – держимся вместе. (Я свободно говорю на иврите, я давно не оле хадаш, и все-таки я предпочитаю «русских» всем другим. Что же объединяет меня, московского еврея, с евреями из Черновиц больше, чем с иными?) Абраша Линдлер, Виля, Илья Сосна, Борька Клайнман, Пекель Копель – еда, банки, консервы, разговоры, шутки. Опять автобус. Негев. Синай. Лагерь Лимоза, часть ребят остаются там, а мы продолжаем путь в Аран. Наш дом – железобетонный сборный склад. Двухэтажные кровати. Устройство. Сон.
28 июня. 5. Аран. Аран, лагерь на высокой горе в Синае, принадлежит разведке – локаторы, антенны, уловители. Сверхсекретность. Бетонные помещения внутри горы. Много девочек-солдаток. Наша задача – охрана лагеря, мы дежурим в укрепленных точках с пулеметами, гранатами и личным оружием. Аран доживает последние дни, его скоро разберут, вывезут, а гора будет взорвана, так же как и Лимоза.