20 июля. 6. Иерусалим. Нежусь в своей постели. Ирка с детьми в бассейне.
Привожу в порядок записи, письма, книги.
Был Авраам Офек, он теперь главный по искусству в Хайфском университете (конечно, Офек изменился под влиянием «Левиафана», Офек уже не тот, но! в Хайфском ун-те он получил профессора и пр. за свою прошлую деятельность, т. е. за реакционное творчество. А Авраам Кампф, пользующийся влиянием в Хайфском ун-те, – он полный дегенерат, бездарный и тупой, как деревяшка, и он тоже профессор. Боже мой!). Но теперь, когда у Офека есть там влияние, мы поведем свою линию. Жаль, что это далековато.
Борька Азерников привел Кронида Любарского и его жену (тоже астроном), которые в гостях в Израиле. Я показывал свои новые работы. Заговорили о русск. литературе и интеллигенции, и тут произошел спор. Любарский, как и положено «демократу» и «борцу» против сов. власти, абсолютно невежествен. Человек средней либеральной стандартной культуры. А Лимонов для него, конечно же, пугало. А Зиновьев[126] – почти гений или просто даже гений.
Был Фима, мы ужинали, он рассказывал, я в конце концов заснул, а Фима еще что-то рассказывал Ирке.
21 июля. Шб. Иерусалим. Бейт Лехем. С Иркой, Иосефом Цуриэлем и Брахой ездили в Бейт Лехем на рынок; накупили винограда, арбузов.
С Иркой и Златкой были у Фимы и Карины. Златка играла с Аниной. Мы беседовали за кофием и ликером, говорили об искусстве. Фима доволен делами, начинает дела с галереей «Хилель» (Эвен-Това и Померанца), собираются издать книгу.
22 июля. 1. Иерусалим. Уже 4 года, как я начал все сначала в новой стране. Передо мной стенка провинциальных мафиози, и моя цель – смести их, изменить атмосферу в стране. Но я один и к тому же созерцатель по характеру, и парадокс в том, что я принужден к активной деятельности. Увы! Но нет иного выхода; лишь бы хватило мне моего жизненного времени. Если я не успею, никто не заменит меня в этом болоте.
23 июля. 2. Иерусалим. Был Саша Аккерман, я показывал армейские работы.
Саша Либин из Сохнута привез ко мне ленинградского художника Сашу Окуня (он оказался после СССР в Риме и сейчас приехал гостем в Израиль). Говорили об искусстве, евреях-прямиках, алие и пр.
Забежал Иосеф Цуриэль с картинкой Теплера в руках.
Вечером я преподавал в своем рисовальном кружке в Гило.
24 июля. 3. Иерусалим. Был в Гило, получил свои гроши за кружок, заполнил анкеты.
Читал старые номера «Русской мысли».
Писал заметки, редактировал 2-й манифест «Левиафана».
Была Алина Слоним с художником Офиром Лелушем. Алина привезла проспект к «Сефер Каббала» с моими репродукциями, фото, изданный «Медией». Обсуждали дела. Лелуш показывал свои работы, экспрессионистические автопортреты; я сказал, что мы отрицаем такого рода искусство. Говорили об искусстве, теории искусства, я объяснял принципы «Левиафана».
Заснул у телевизора.
25 июля. 4. Иерусалим. Перепечатывал и редактировал Манифест 2. Обдумывал дизайн каталога.
Читаю историю африканских цивилизаций.
Вытаскивал серьгу, застрявшую в Златкином ухе, она выла.
Новости и фильм по телевизору. Сон.
26 июля. 5. Иерусалим. Читаю историю средневекового искусства, написанную в XIX в., – очень примитивно.
Перепечатывал свои новые и старые стихи. Есть у меня много очень наивных стихов, неинтересных с точки зрения серьезной поэзии, но есть вещи интересные. Как ни странно, теперь, когда я почти не пишу стихов, есть у меня некоторые достижения.
Читаю историю арабской Африки.
Был Саша Аккерман, читал Манифест 2, обсуждали каталог и выставку.
Забегал Борька Азерников с Юлей (с большим животом). Говорить не о чем.
27 июля. 6. Иерусалим. Читаю. Был с Иркой на рынке. Приехали Врубели, Женька и Тамара с детьми.
Был у меня художник из Черновиц, некто Вольфер Рудольф Акубович. Он очень хочет быть членом Союза худ. Рассказывал о себе.
Был Мордехай Эвен-Тов с Кларой и подарил мне шикарный каталог выставки в Бабуре «Москва—Париж».
Был Иосеф Цуриэль с Брахой, принес «Ацофе» со статьей своего брата обо мне.
Я показывал Эвен-Товам, Цуриэлям, Врубелям свои новые работы.
Женька и Тамара взяли мой рисунок, 3 рис. Вальки Воробьева, рисунок Эдика Курочкина и пару книжек.
28 июля. Шб. Иерусалим. Бейт-Лехем. Дети: Яшка, Златка, Аська, Лейка – в бассейне.
Мы: Ирка, я, Женька и Тамарка – были в Бейт-Лехеме: в церквах и на рынке.
Читал: «Чью-то смерть» Жюля Ромена, историю искусства, о театре.
Женька с Тамаркой и Лейкой уехали, Аська осталась у нас.
29 июля. 1. Иерусалим. Читаю. Ликвидирую из библиотеки все, что возможно, в рамках борьбы с вещами. Проклятые вещи, они съедают жизнь.
Был у Борьки Азерникова, он подгонял мне новый мост.
Состояние спада, нет энергии и желания работать. Нужна реорганизация жизни, нужны ученики, нужна школа.
Какие-то мелкие неприятности портят настроение: шум из детского дома напротив, неожиданные деньги, платы, заботы о квартире – совершенное ничтожество.
30 июля. 2. Иерусалим. Была Лена Рабинович, занималась с материалами о моск. художниках 60‐х гг.
Чинил жалюзи в окне детской комнаты.
Читал о Родене, смотрел его вещи – какой скукой веет от него, это не его бездарность, это бездарность его эпохи.
Вечером преподавал в рисовальном кружке в Гило.
По телевизору фильм об Офеке и его брате, хирурге Криспине, как они нашли друг друга. И, конечно, Офек как художник, его работы. Офек не сказал ни слова о группе «Левиафан». Ничего не смог сказать об искусстве, мямлил, говорил пустые вещи, в одном месте вдруг пересказал мои слова по-своему, но ни к селу ни к городу. Показывал свои старые вещи с ублюдками, свои новые работы показывал в каком-то игривом плане. Для публики этот фильм, конечно, хорошая реклама, но для элиты этот фильм только подтверждает ихнее мнение, что Офек – «Левиафан» – это только конъюнктурная маска. В итоге неупоминание «Левиафана» оказалось к лучшему, Офек как бы подчеркнул, что не он главное лицо и капитан «Левиафана». Но это очень важный факт – неупоминание Офеком «Левиафана», это говорит о многом. Увы, Офеку нельзя доверять на 100%.
Звонил Саша Аккерман, обсуждали с ним вышенаписанное.
31 июля. 3. Иерусалим. Был Миша Эткин, занимался с брошюрой Малевича.
Производил ревизию своей библиотеки.
Были Миша Бурджелян и Ида. Прочитали 2-й Манифест «Левиафана». Миша предполагает, что, придя к власти, я задушу всех своих идейных противников. Я объяснил ему, что жестокая идеологическая борьба совсем не одно и то же, что война на физическое уничтожение. Миша очень милый парень.
Потом пришел Юра Красный. Он на Манифест отреагировал так же, как и на весь «Левиафан» и вообще как на все авангардное искусство, – для него это все хитрые выдумки с целью заработать деньги. Весь комплекс отношений человеческих для Красного – в хороших заработках. Это общее у Красного, Сыркина, Априля – ретроградство и отношение к авангарду как к силовому приему на пути к заработкам.
Потом пришли Мордехай Эвен-Тов и Мартин Померанц с женой. Я показывал работы Яковлева, мы готовим выставку его в их галерее. Бурджеляны и Красный ушли, а мы еще долго обсуждали детали и условия выставки, ужинали и пили чай.
1 августа. 4. Иерусалим. Приходил Миша Эткин читать книжки Малевича.
Произвожу ревизию библиотеки.
Спустился к Офеку, говорил с ним о телефильме, о нем. Сказал ему все прямо. Сказал, что, несмотря на то что это хорошая реклама для публики, тем не менее для элиты художественной этот фильм – провал, укрепляющий отрицательное мнение об Офеке. Сказал ему, что он ничего не смог объяснить и сказать, не упомянул даже имя «Левиафан» (в итоге к лучшему), показывал старые вещи, устроил из новых вещей смех. И т. д. Офек во всем согласился со мной. Но я не забуду ему, что во всем фильме ни разу не явилось слово «Левиафан». Наше счастье, что Офек целиком и полностью зависит от меня и ничего не может без меня, иначе бы он давно стал троянским конем «Левиафана». По-человечески Офек все тот же Офек, каким был всегда, талантливый простолюдин, окруженный примитивными домочадцами. И только судьба заставила его талант работать во славу «Левиафана».
Читали с Иркой стихи Есенина, как это простенько и мелко.
2 августа. 5. Иерусалим. Был Саша Аккерман. Обсуждали фильм об Офеке и поведение Офека. Обсуждали выставку и 2-й каталог «Левиафана». У Саши пессимистичное состояние, от Рами нет результатов, нет денег, да тут еще и Офек не обрадовал своими хитростями.
Был Миша Эткин, читал Малевича, рассказывал о Бецалеле (теперь там хозяйничает Освальдо Ромберг). Миша едет на год в США.
Ревизовал библиотеку.
Забежал к нам Азерников и так же быстро убежал.
Вечером у нас Фима. Я ему показывал работы Яковлева, и он отбирал их для выставки. Говорили о живописи. И, конечно, Фима рассказывал (повторял) истории своей жизни. Допоздна.
3 августа. 6. Иерусалим. Читаю: историю искусства XV–XVI вв.; «Заговор равнодушных» Жана Жироду[127].
Заказали с Иркой новые окна, перестраиваем квартиру. Читаю Ирке стихи.
Был Гидон Офрат, был Мордехай Эвен-Тов. Смотрели работы Яковлева, материалы о нем. Эвен-Тов купил Офрата, тот напишет большую статью. Идет подготовка к выставке Яковлева. Я отобрал и дал Эвен-Тову для выставки 101 работу Яковлева.
Офрату понравились мои последние рисунки, на действие «Ангел смерти» с дымом и огнем он сказал: китч. Неожиданно этот воробей открыл, что я очень известен, обо мне много писали, я имею большую коллекцию. Он ушел, и мы с Мордехаем обсуждали выставку Яковлева. Эвен-Тов и Марти Померанц собрались издать Фиме монографию и чтоб тот работал с ними эксклюзивно, так Фима уже успел их обмануть, Марти в негодовании и книга теперь под большим вопросом. Фима – мелкий суетливый кретин, своей нечестностью и глупостью он подрубил себе огромнейшее дело.