«Став»: Белла Вольфман, Зяма Олидорт, Феликс Куриц, Иона Кольчинский.
С Иркой у Афони и Кольчинского. К ним приехала из Мюнхена Ира Хенкина.
В супермаркете случайно – Лилиан Клапиш.
Приехала на пару дней Ев. Ар., подарила Ирке золотые часы.
Иоав Гельбер заехал и взял Златку на субботу.
17 ноября. Шб. Иерусалим. Мы с Иркой на вернисаже Шмуэля Бар-Эвена. Его вдруг поперло на модернизм, и он вставляет в свои каменные болванки всякую херню: зеркала, ручки, цепочки; вся его неинтеллигентность в этом. Дом художника полон какой-то странной публикой. Бар-Эвен принимает гостей и слюнявит дам. Художников почти нет – А. Мандель, А. Бецалель, Д. Ракия.
У нас на грибах – Афоня Кольчинская и Ира Хенкина, потом чаи и светские беседы с участием Ев. Ар.
Вечером мы с Иркой у Иоава Гельбера и Рути. Златка была у них, играли с Намой. Мы беседовали за кофией. Иоав рассказывал о первых шагах и платформе их зарождающейся партии; это во многом совпадает с моими мыслями.
18 ноября. 1. Иерусалим. Читаю роман Н. Федоровой «Семья». Бездействую.
В полиции записал свидетельство о той ночной погоне полицейских за угонщиками тендера. Записывал полицейский Мих. Штайнхарт из Литвы.
19 ноября. 2. Иерусалим. Утром заходил Саша Аккерман.
Борис Азерников поставил мне мост наново. У него работает Толя Сегал.
Зашел в муниципалитет. Говорил с Рути Кац о работе.
Позвал Эдика Шифрина, Дорочку и Лену Априль, и Ирка кормила их грибами с картошкой. И потом был Иосеф Цуриэль с Брахой, которой надо сделать операцию вен. Говорили о вреде, который приносит русский «Голос Израиля», о его примитивной пропаганде. А потом говорили с Эдиком об аппендиците и пр.
Игаэль Гурвиц[133] выступил с новой экономической программой; идет всеобщее подорожание. Мы с Иркой, кажется, живем скромнее, чем кто бы то ни было. Но многие считают нас богатыми.
20 ноября. 3. Иерусалим. Привожу в порядок свой фотоархив.
Ирка вернулась с работы усталая и с t°. В нашей жизни некоторое затишье.
Вечером у нас Цви Эйаль и Хефци на грибах. Беседовали о политической ситуации. Цви и Хефци – ястребы, я – ястреб-прагматик.
21 ноября. 4. Иерусалим. Утром у меня Саша Аккерман. Мы обдумывали работу для Алтера Фогеля: Сашин вариант – человек и свеча; мой – треугольник, расписанный в пейзаже. Офек исчез с горизонта, но я не тороплюсь его увидеть; увы, увы, чужой он нам человек. Саша сказал, что в любом случае надо все время рисовать – это развивает фантазию. Он абсолютно прав. Кроме того, рисование дает психическую стабилизацию и спокойствие.
Были с Сашей насчет моего оформления в муниципалитете. Тысяча зданий, комнат, коридоров во всех концах города – и все они заполнены паразитами и жуликами. Работают – единицы.
Вечером мы с Цви Эйалем и Хефци поехали к Ефиму Бенционовичу Ладыженскому, а Ирка пошла к Давиду Дару. Ладыженский показывал свои работы. Цви хотел что-то купить, но Ладыженский назвал цену – $12 000, т. е. что-то совершенно фантастическое. Ладыженский настроен очень пессимистично, всем недоволен. Он считает себя великим художником, не оцененным по заслугам. Но действительность такова, что он средний, неплохой художник, консервативный, неоригинальный. Он пришел в искусство очень поздно, после меня (хотя я моложе на 20 лет), в благополучные времена после середины 60‐х гг. Израильский музей ему сделал выставку, но Ладыженский недоволен, ничего не понимает, ничему не радуется. Мания величия – страшная вещь.
Ирка была по соседству, у Давида Яковлевича Дара. Этот – полная противоположность Ладыженскому, философичен, спешит насладиться остатком жизни и жалеет об ушедшей с годами потенции. Дар рассказал, что Ладыженский терпеть не может молодых художников и модернистов, ненавидит Аарона Априля и единственно к кому хорошо относится – ко мне.
Мирам Таль вернулась из больницы, у нее ослабло сердце и был приступ. Мы долго говорили по телефону.
22 ноября. 5. Иерусалим. Утром с Ицхаком Марешей оформлял бумаги в местном отделе. Я начинаю работу как преподаватель для детей в Бейт Элишева.
Посетил с Марешей центр искусства в Катамоне; большое бомбоубежище, кружки рисования для детей; заведует всем этим человек с «четырехугольными мозгами», как выразился Мареша, и этот Джибли к тому же еще и отвратительный рисователь-любитель. Теперь руководство искусством должно перейти ко мне. Вместо того чтобы руководить академией, я занимаюсь районными детскими кружками. 8 лет я в Израиле, но Израилю я пока что еще совсем не нужен.
Ночью, когда Ирка уже спала, зашел Азерников. Мы пили ликер.
23 ноября. 6. Иерусалим. Все паразиты в этом государстве получают кучу денег и кричат: мало, мало, не хватает. Никто не хочет работать. Все держится на плечах немногих.
Мы с Иркой на рынке. Овощи, фрукты, мясо. Отдали ботинки в починку, брюки на сужение. Оглядываясь вокруг себя, не вижу, чтоб кто-то жил так же скромно, как мы. Мы часто живем на минимум, но в доме все есть, всего хватает, все прекрасно. А другие нас считают богатыми. И действительно, я могу добыть много денег, но как противна эта всеобщая страсть к наживе; и жизнь проходит у них в зарабатывании денег.
Читаю Ирке стихи русские XVIII века. Скучно, но хорошо. XIX век потом ужасно деградировал, и пошлость XIX докатилась до наших дней. Только футуристы в этом море говна одинокой скалой да несколько наших друзей.
Вечером у нас Шломи Брош с женой. Он советник по искусству муниципалитета Иерусалима, когда-то учился на графика, в искусстве ничего не смыслит, а жена и совсем тупая. А он симпатичный парень, но чиновник.
24 ноября. Шб. Иерусалим. Суббота. Вся семья дома. Солнце.
Читаю Ирке Лермонтова и стихи XVIII века.
Мы живем в некоем вакууме. Знакомых и приятелей много, но нет друзей, равных нам, нашего уровня, как это было в Москве.
Были с Иркой у Бори Словина; Лея в США, мы отдали №№ «Ковчега», Боря ругает Лимонова. (В «22» Н. Воронель ругает Лимонова, ничтожество, пробравшееся с заднего входа в литераторы, смеет выражать свое мнение о подлинной русской литературе. Эти ползучки не только ведь против Лимонова, они против всех наших поэтов, против нашей жизни.)
Были с Иркой у Цви Эйаля и Хефци. Коньяк, чай, разговоры о коллекции Цви, разговор о Гуш Эмуним, об искусстве.
25 ноября. 1. Иерусалим. Привожу архив в порядок, читаю.
Был в «Бейт Элишеве», собрание местной публики. Мареша, планы кружков. Я-то зачем тут нахожусь?
Написал «Заметки о русск. революции и еврейск. православии».
26 ноября. 2. Иерусалим. Был у меня Саша Аккерман, читал ему вчерашние заметки, говорили о Фогеле.
Гидон Офрат позвонил мне как казначею Дома художника, требует деньги, которые обещал ему Пугач. Я отказался платить, он повесил трубку. Гидон Офрат – продажный писака, а Пугач – низкий человек. В какой гнусной среде я очутился. Среди маленьких подлых спекулянтов.
Ирка после «Ахвы». Читаю ей стихи.
Написал письма В. Воробьеву, жене В. Пятницкого, И. Халупецкому.
Смотрел с Яшенькой теледетектив.
27 ноября. 3. Иерусалим. Чтение. Письмо П. Шпильману. Начало холодных дней.
Была Алина Слоним; письма, дела, планы, чай.
Дом художника. Ицхак Пугач. Давид Сузана. Решили снять Тову Сассон.
Ирка после работы; в «Ставе», в Доме художника, потом у Яшеньки в школе.
28 ноября. 4. Иерусалим. Написал письмо Генке Айги в Москву. Ирка в «Ахве».
Весь день была у нас Алина Слоним, беседовали о наших делах, составляли список работ футуристов, планировали работу с газетами, обедали, занимались почтой.
Ночью – потоп через окошко спальни, прибил резину – не помогло, завесил пластиком снаружи, помогло, и мы заснули. Сильный ветер и ливни.
29 ноября. 5. Иерусалим. Пришла зима. Ветры, дождь, дождь, дождь. Солнца нет. Кормлю мокрых воробьев хлебом. Попугайчики посвистывают и скрежещут в Яшкиной комнате. Вчера одна из трех ящерок, живущих в доме, грелась на окне, когда выглянуло солнышко (одна ящерка поселилась у нас сама, а двух принес Яшка с улицы – я их держу против тараканов и пр. насекомых).
Был в своем подвале «Бейт Элишева», за чашкой кофе дал указания Иоси Джибли насчет устройства интерьера.
Дом художника. Срочное заседание: Давид Сузана, Ицхак Пугач, Авраам Офек, Аарон Бецалель, Хедва Шемеш, секретарь – Сара Нахум. Решили изгнать Тову Сассон как неподходящую; искать новых работников. Подписал чеки зарплат работников.
Дождь, холод, ветер. Написал ночью «Реплику».
30 ноября. 6. Иерусалим. Машина не заводится, холодно, пришлось толкнуть ее с горки. Были с Иркой на фабрике за печеньями.
Мы с Иркой дома. Холод, как в Текстильщиках. Читаю Ирке стихи XVIII в.
Вечером у нас Валера Дунаевский с женой Ликой (чистой грузинкой). Мы пили чай, беседовали о «Гнозисе» Ровнера (Валера его представитель в Израиле), об арабах, об Израиле. Валера – антропософ и зануда.
Долгий разговор с Мириам Таль по телефону.
1 декабря. Шб. Иерусалим. Читаю Ирке русские стихи допушкинского периода.
Чаепитие с Иркой и Дорой Шифриной. Златка учила дочку Доры делать бумажные домики и живущих в них зайцев.
Вечером: Саша Аккерман. Мордехай Эвен-Тов с Кларой. Чай. Разговоры о галерее «Хилель» и художниках.
В «Едиот Ахронот» Адам Барух рассуждает о будущей биеннале и задает риторический вопрос: кто представит Израиль? В числе других называет «Левиафан». И это симптом новой ситуации. «Левиафан» прочно вошел в художественную карту Израиля. Отныне «Левиафан» можно ругать, поливать грязью, считать говном. Но нельзя его игнорировать. Как много смысла в одном маленьком слове маленького израильского болтуна. Как много за этим расшифровывается.
Поздно ночью зашел Азерников.
2 декабря. 1. Иерусалим. Я обдумываю, как построить камин в квартире. А дома – холодно.