За мое пребывание (месяц и 5 дней) в Германии и Голландии я нарисовал: акварель в подарок Куке Бар-Гере, тушь в подарок Франтишеку Кинцлю, темперу в подарок Терезе Брожковой. Плюс 4 стихотворения.
Настроение мое резко улучшилось в связи с тем, что завтра еду дальше – новые впечатления и + ближе к дому.
17 февраля. Лондон. Любимые детки и любимая жена, я в Лондоне, Лондоне, Лондоне. Вчера рано утром я прибыл из Утрехта на аэродром Схипхол под Амстердамом и вскоре летел в Англию. Я позвонил Колину Нирсу и сейчас нахожусь у него. Он живет в домике (не в центре Лондона). Он приехал на машине и взял меня. Мы были в ресторанчике, пообедали и поехали к нему домой. Он предложил жить у него. Лондон – большой настоящий город, с метро и живыми улицами, людьми. После тихой Европы Лондон – действительно столица. Вечером я был у израильского худ. Михаэля Друкса (2 года в Лондоне). Мы ужинали, беседовали об искусстве, смотрели его работы. Он ко мне отнесся сперва с некоторым охлаждением, но потом ничего. Это потому, что я ругаю левых, а он говорит, что он левый, и потому, что я говорил об искусстве всякие вещи. Работы его симпатичны, но уж очень неоригинальны. И т. д.
Вчера ночью на метро и автобусе я вернулся домой.
А в Утрехте последний день был – Тереза взяла меня на вечеринку (день рождения) к одному итальянцу, и там были симпатичные мальчики и девочки, я пил вино и танцевал с девочками всякие современные танцы.
Вечер того же дня в Лондоне. Мы с Колином на его машине ездили сегодня к морю (≈100 км от Лондона). Англия очень красива. На море и на земле был густой туман, и Колин не мог фотографировать для его работы (он теперь ставит фильм). Мы погуляли на берегу, я нашел камень с отверстием и теперь на веревочке ношу его на шее. Мы с Колином пили пиво и ели бутерброды. Сейчас вечер, Колин уехал к какой-то даме, а я вечером иду к Джилиан Вайс. Джон Лоуренс сейчас не в Лондоне. Кэтрин Мэррол была очень рада, когда я позвонил, Джеффри сегодня в Париже. В четверг я буду у них. Кэтрин сразу же предложила жить у них. К сожалению, я не знаю адреса Зильбербергов. На Главпочте я еще не был, может, там есть твои письма? Я очень, очень хочу прочитать хоть пару строчек из дома.
Лондон мне нравится, он большой, с метро, и видно, что это масштабный центр. Искусства пока никакого не видел. Сегодня видел из машины парламент, Биг-Бен и Вестминстер. Мечтаю о дне, когда вернусь домой. В конце концов оказалось, что великий путешественник М. Гробман – просто-напросто домашний человек, получающий от сидения в собственном доме самое большое удовольствие.
18 февраля. Лондон. Иришенька, Яшенька, Златочка, я еще жив. Нахожусь на лондонской Главпочте, но писем мне нет.
Вчера был у Джилиан Вайс и ее мужа-архитектора Чоботару – молдаванина из Ленинграда. Пили вино, виски. И беседовали. Джилиан рассказала, что Д. Верни[56] поставила Шемякину кабальные условия, и они разошлись, и он сейчас работает много на одну коммерческую галерею, но, получая деньги, не поднимается в имени. От Джилиан вышел поздно, автобуса не было, я, как хитрый еврей, решил сэкономить деньги и дойти пешком, ходил часа 2–3, но Лондон не обманешь – взял такси, доехал до дома и, уставший как собака, лег спать.
Люблю, целую, ваш Мишка.
21 февраля. Лондон. Ирка, я уже 5 дней живу в Лондоне у Колина Нирса. Не знаю, когда уеду отсюда. Пока еще не видел ни одной галереи, ни одного музея.
18-го числа я позвонил Яше Бергеру, и мы встретились с ним на Би-би-си. Потом мы были в полных барах и гуляли по улицам, беседовали о разном.
19-го числа я встретился на Либерти с Лёней Финкельштейном, он меня очень хорошо принял. С Лёней мы пошли в индийский ресторан, и он меня кормил и поил всякими вкусными предметами, и мы беседовали о прошлом и настоящем. После этого я встретился с приятелем Шпильмана, инженером Яном Биттлхаймом, чешским эмигрантом, милым человеком, и мы были в баре, пили пиво и беседовали. Потом я должен был идти на лекцию, но Антони Хилл перепутал и, вместо Марго, нас встретил один парень – историк (говорящий по-русски), и мы опять все вместе были в баре, пили пиво. Этот парень говорил всякие левые идиотские вещи о СССР и Англии и в конце концов повел меня смотреть, как плохо живут люди в Англии, что им негде спать, нет домов. Мы беседовали с бездомными людьми под мостом, но это были обыкновенные профессиональные нищие. Домой от метро я шел пешком (было очень поздно). Я шел вдоль берега Темзы, и это была симпатичная прогулка, ибо там не дома, а что-то вроде парка.
Вчера, 20 февр., я был у Игоря Голомштока, искусствоведа (который когда-то с Синявским написал книгу о Пикассо). Это милый человек, еврей с русской женой и сынишкой 4,5 года. Мы пообедали, пили водку, вино, беседовали. Пришел некто Борис Миллер, сотрудник «Посева». Мы, конечно, спорили о Солженицыне. Я вынужден со всеми говорить об этом. Борис дал мне «Посев» с письмом Мириам Таль – отповедью Свирскому. Потом я взял Голомштока, и мы пошли к Давиду Анину. Там был также Яша Бергер с женой. Мы пили водку, ели, беседовали об искусстве, Солженицыне и другом. Анин – человек под 60, симпатичный еврей (дочь его живет в Израиле). Но все мои идеи о функциональном искусстве они, конечно, не воспринимают. Люди все милые, но не нашего в итоге круга.
Так я живу в Лондоне, встречаюсь с эмигрантами и в промежутках вижу улицы, метро, людей и привыкаю к этому лондонскому миру.
Почему же нет письма от тебя? По крайней мере я надеюсь, что ты получаешь все мои отчеты.
≈4.30 того же дня. Лондон. Еду в пригородном поезде к Мэрролам.
Только что был в нашем посольстве, где встретился с писателем Беньямином Тамузом, он работает культурным атташе. Мы говорили о литературе, искусстве, я рассказал о себе. И познакомился еще с Беном Рабиновичем. Тамуз очень милый человек. Я рассказал о Ламме, они просили написать о нем, что я знаю, чтобы была у них информация. Галацкий в Москве, еще с 3, проводит голодную забастовку, чтобы выпустили в Израиль. Мэрролы встретят меня на станции.
Целую крепко все свое семейство. Мишка.
≈3 часа ночи того же дня. Лондон. SW 13. Только что вернулся домой, съел ломтик грудинки и кусок пирога. Я был у Кэтрин и Джеффри Мэрролов. Сара и Тима выросли и очень милые дети. Но есть еще одна особа – Катя, и ей ок. 3 лет, и тоже прелесть. Мы с Кэтрин гуляли в Гринвичском парке и с детьми. Сара и Тима очень хотят разговаривать со мной по-русски, но не умеют. Сара сразу же взяла меня за руку. А вечером, уходя спать, поцеловала. Мы ужинали и пили водку и вино. С воскресенья я переселяюсь жить к Мэрролам. Они приняли меня очень-очень хорошо.
Пока я возвращался домой, стало поздно и перерыв между автобусами 40 минут. Я, конечно, решил не ждать и уж, конечно, не ехать на такси. Пошел пешком и, почти дойдя до дома, решил сократить путь. В итоге заблудился и часа 2 проблуждал. Людей нет, а если кто и попадается – не знает ничего. Но, в конце концов, я все же нашел дом. Я сейчас эти дни буду один, т. к. Колин уехал по работе. Спокойной ночи, я пошел спать.
22 февраля. Бонс. Лондон. Моя дорогая жена, что я тут делаю в Лондоне? Почему я не сижу спокойно и тихо дома в своем Иерусалиме? Что меня носит по всем этим заграницам? Сперва пару дней любопытно, а потом смотришь – все кругом устроено, а ты чужой. И жизнь у всех других мне кажется какой-то дурацкой. Имеет смысл путешествовать по свету, имея в кармане большие деньги, тогда еще как-то можно скрасить существование вне дома. Или ездить компанией вроде Катмора. Но одному – нет. Абсурд, тоска, скука и глупость. Больше я себя не считаю путешественником.
День сегодня прошел по-дурацки. Встал я часов в 12 дня. Был на Либерти, виделся с Финкельштейном. Обедали с Давидом Аниным и гуляли по улицам и галереям. Потом я один гулял по улицам и заходил в галереи. Ирка, магазины антикварные – чудо, но ходить туда надо с деньгами. Чего только нет. Боже мой, сколько красивых вещей на свете! Хожу я, хожу по галереям и антикварным лавкам, как неприкаянный бедный родственник, человек второго сорта. Только нюхаю, но не больше. Куда вся эта роскошь плывет? Кому в руки? И вот гуляю я, гуляю, стемнело, похолодало, совсем неуютно одному на свете жить. Зашел в заведение – разные игральные аппараты, проиграл около лиры с половиной. А вокруг – негры, мальчики, старухи и старики с испитыми лицами – короче, заведение для плебса, идиотов. Стоит такая старуха и бросает последние 10 пенсов в надежде выиграть 50 пенсов и, конечно, остается ни с чем. Стало мне скучно и грустно, и никого видеть не хочу, да и в общем-то видеть-то некого, знакомые-то есть, да толку мало, и поехал я домой в пустой дом Нирса. Поужинал, чаю напился, позвонил туда-сюда и вот пишу тебе письмо о своей несчастной жизни на чужбине.
23 февраля. Лондон. Моя дорогая, любимая, далекая жена, я прожил еще один день вдали от тебя и моих Яшеньки и Златочки.
Сегодня я был с Игорем Голомштоком на антикварном рынке Лондона. Это длинная улица с огромным количеством антикварных лавчонок и лотков – все богатства мира: картины и гравюры, посуда, оружие, книги, украшения, мебель – все, все, все. Я был потрясен и опечален, ибо ушел, ничего не купив: глаза разбегаются, да и деньги, хоть и небольшие, а надо тратить, к чему я теперь в связи с режимом экономии не подготовлен. Искусственные шубейки – 8 F, то есть ок. 80 лир. Всякая одежда и черт знает что, Волконский купил тут какую-то военную накидку (Голомшток рассказал). Я ушел, ничего не купив, но я, наверно, вернусь, и что-то я должен увезти отсюда. Но вообще тут нужен мешок денег, для всего.
Сегодня же и второе событие. Я встретился с Юрием Куперманом. Я позвонил ему, Мила была очень любезна – мы договорились с ним, и я приехал. Он напечатал статью в евр. журнале, где упоминает также и меня. Мы сидели и беседовали, пили. Он живет в красивой квартире, но она стоит ему ок. 1300 на наши деньги, и они хотят поменять жилье. Он написал книгу рассказов (те, что он когда-то всегда рассказывал) о своих соседях и друзьях и пр. быте – книга эта издается на англ. в США, это устроил Эстерик. Картины его я видел мельком, довольно слабые – сейчас он планирует выставки в Берлине и еще где-то. В общем и целом он живет хорошо, но, очевидно, особых успехов в искусстве у него нет и критики в основном похлопывают его по плечу, так я понял. Но он, очевидно, надеется на будущее. В общем, мы встретились хорошо, хотя по душам еще не успели поговорить.