Но существуют и внутренние факторы. Общество осудило преступников и изолировало их в ИУ, тем самым противопоставив их основной массе законопослушных граждан. Это способствует тому, что осужденные осознают себя членами особого сообщества «мы», имеющего свои интересы, противопоставленного «им», т. е. людям, живущим в условиях свободы. Это является материальной основой для консолидации данного сообщества, имеющего свои особые интересы и ценности и вырабатывающего особые меры по защите этих интересов и сплочению самого сообщества. Принудительное включение в особую социально-психологическую среду, невозможность добровольного выхода из нее, общезначимость некоторых основных ценностей заставляют всех осужденных придерживаться норм, выработанных сообществом, хотя ориентация на само сообщество и степень идентификации себя с ним могут быть различны.
Знание общих закономерностей возникновения и существования «другой жизни» позволяет определить и общие направления борьбы с этим негативным социально-психологическим явлением. Имеющиеся здесь возможности ограничены действием внешних факторов, устранить их нельзя, следовательно, нужны меры (естественно, в рамках закона), смягчающие действие таких факторов. Детальная регламентация поведения во всех сферах деятельности объективно вырабатывает у осужденных стереотипы поведения, отвечающие весьма специфическим условиям ИУ, а не социальной практике вне мест лишения свободы. Это в условиях замкнутой среды, где ограничены возможности удовлетворения многих потребностей, снижает активность личности, формирует пассивность и несамостоятельность. В воспитательных колониях следует развивать и поощрять те формы деятельности, в которых могут реализоваться потребности личности в уважении, самоутверждении, творчестве и т. д. Надо принимать меры к тому, чтобы физическая изоляция осужденных не превращалась в социальную. Чем более прочными и разносторонними являются связи осужденного с внешней социальной средой, тем меньше степень противопоставления «мы» и «они», тем меньше влияние на его поведение оказывают нормы асоциального сообщества. Поэтому в пределах, установленных нормами права, должны максимально расширяться связи осужденных с практической деятельностью и духовной жизнью общества.
Кроме того, необходимо разумное уменьшение детальной регламентации повседневной жизни и быта осужденных. В ИУ следует развивать те формы деятельности, которые реализуются в самоутверждении и самоуправлении. Разумеется, возможности самоуправления в местах лишения свободы ограничены рамками закона, но они есть, и задача заключается в том, чтобы пересмотреть структуру самодеятельных организаций осужденных и существенно расширить правовое положение коллективов осужденных. Детальная регламентация поведения осужденных значительно снижает активность личности в условиях изоляции и воспроизводит иждивенческие настроения. Реальной альтернативой этому может быть только максимально возможная в условиях исполнения наказания самостоятельность осужденных, которая может проявляться прежде всего в формировании воспитывающего коллектива осужденных.
Беседы с осужденными, особенно доверительные и обстоятельные, убеждают в том, что, к несчастью, очень мало кто из них исполнен искреннего и глубокого раскаяния по поводу содеянного. Причем, как ни удивительно, покаянных чувств не испытывают, как правило, не только воры, расхитители и взяточники, но и убийцы, насильники, разбойники. В числе последних и те, которые совершали такие преступления неоднократно, или с особой жестокостью и цинизмом, причиняя жертве неимоверные страдания и мучения, или против своих близких. Вот только три примера.
Н., 17 лет, подговорил знакомого убить свою мать, вооружил его ножом. После убийства похитил 2500 руб. убитой.
К., 28 лет, во время пьяной ссоры с родным братом зарубил его топором.
О., 27 лет, поссорившись с женой, избил ее, а затем схватил их двухмесячного сына и на глазах у матери убил его ударом головы об пол.
Никто из этих троих в длительных беседах не выразил ни малейшего сожаления по поводу совершенных им тягчайших преступлений в отношении самых близких родственников — матери, брата, сына, хотя все они признали себя виновными. Создается впечатление, что никто из них, как и большинство других преступников, вообще не задумывается над тем, какие злодеяния им учинены, не ставит проблему в нравственной плоскости, в плане личной вины и личной ответственности. Основное, что беспокоит их до вынесения приговора, это понести по возможности более мягкое наказание, а еще лучше — вообще избежать его. Отбывая же наказание, осужденные за тяжкие преступления против личности стараются сделать все, чтобы наказание было снижено.
При этом аргументы приводятся самые разные. Н., убивший родную мать, силится доказать, что его пребывание за решеткой вообще бессмысленно, поскольку, видите ли, этим мать нельзя воскресить. Братоубийца К. все сваливает на убитого им брата, а О. винит во всем жену и ее родственников. Эти недостойные попытки хоть как-то, но обязательно обелиться достаточно типичны для всех насильственных преступников, которые готовы винить в содеянном ими же кого угодно — родных, близких, свидетелей, жертву, следователя, судью, прокурора, но только не самого себя. Достаточно прочитать их жалобы и просьбы о помиловании, чтобы легко убедиться в этом. Психологически это понятно. Многие осужденные, рассказывая о совершенных ими преступлениях, уходят от нравственной оценки содеянного в силу психической травматичности для себя подобных оценок и взамен этого сосредотачиваются на связях между различными факторами и наступившими общественно опасными последствиями. При этом они стараются растворить себя среди этих факторов, преуменьшая свою роль и по возможности не ощущая себя источником указанных последствий. Происходит отторжение своего «Я» от собственного же поведения. Чрезвычайно любопытно, что насильственные преступники между тем отлично знают, за что именно их наказали, и абстрактно, безотносительно к себе искренне убеждены в том, что за такие действия обязательно надо наказывать. В принципе они не возражают против того, чтобы и их наказали, это тоже было бы справедливо, главный же вопрос для них — как. Поэтому убийцы в один голос утверждают, что наказание слишком сурово, что вполне можно было бы обойтись половиной назначенного срока, что их уже давно можно было бы освободить и т.д.
Все это дает основание думать, что кающиеся убийцы, которых все время преследуют образы их жертв и которые сурово и беспощадно осуждают себя, во многом плод фантазии писателей, которые никогда не изучали таких преступников. И это необходимо признать, особенно всем тем, кто безоглядно и бездумно ратует за мягкие наказания опасным преступникам.
Вспоминается уникальное интервью, которое удалось получить соавтору (В. Е. Эминову) настоящей работы в 1965 г. в Кировской области, где он участвовал в проверке состояния борьбы с преступностью в регионе. Интервью состоялось в исправительно-трудовой колонии, находящейся на границе с Республикой Коми. В соответствии с просьбой была организована встреча со «знаменитым» рецидивистом, криминальным «авторитетом».
Особый интерес состоял в том, что незадолго до этой встречи названный субъект совершил дерзкий побег с двумя другими заключенными.
Дело было ранней весной, побег был заранее тщательно подготовлен. Одного из трех осужденных упомянутый «авторитет» со своим подельником специально отобрали и взяли с собой «на мясо», для съедения, при необходимости, в тайге.
Интервьюируемый «авторитет» спокойно поведал о том, как они бродили по тайге, а потом «схавали» третьего. На 10 день таежных скитаний «авторитет» вынужден был «пришить» и съесть также и своего верного «кореша», а вскоре был обнаружен и задержан оперативной группой.
На вопрос: «А не жалко было кореша?» — последовал спокойный ответ: «Для меня, если надо, пришить и сожрать любого — дело плевое».
За совершенное злодеяние жестокий людоед был приговорен к высшей мере наказания. О том, что его ждет «вышка», он хорошо знал и на прощанье неожиданно разразился сентиментальным и весьма талантливым стихотворным откровением на блатной фене (жаргоне):
Ты врезал дубаря, ты сквозанул с концами,
Туда, где никому не надо ксив.
В одну хавиру вместе с фраерами,
У Господа прощенье закосив.
И всю дорогу, с почерка горя,
Нигде не раскололся ты ни разу,
Мы за тебя всегда держали мазу,
Так что ж ты, падла, оборвался втихаря.
Стоим на цирлах, без вина косые,
Но как ты ни крутись, и как ни шестери,
На кичу попадешь, на сухари,
И негде нам права качать в России.
А ты кимаришь, ты теперь в законе,
Разбейте понт, идет последний шмон!
Но и теперь уже никто не тронет,
На рыжей паутине чертогон.
Для указанной категории преступников свойственны патологическая жестокость, крайний цинизм, полное безразличие и наплевательское отношение к чужой (а подчас и к своей) жизни и т.п. По типологии это, безусловно, личность абсолютно опасная.
Наглядным подтверждением этого может служить и другой пример, когда в 1960-х гг. рецидивист, заключенный одной из Мордовских колоний, неожиданно на глазах сокамерников отрезал себе уши и тут же их съел. Когда прибежавшие на шум надзиратели спросили его, зачем он это сделал, последовал спокойный ответ: «Чтобы гражданин начальник лучше мышей ловил!» Интересно, что судебно-психиатрическая экспертиза каких-либо серьезных патологических отклонений у него не выявила.
Что же касается корыстных преступников, то здесь картина другая, поскольку очень многие из них, формально даже согласные с приговором, в глубине души все-таки не понимают, за что же они попали в неволю. В последние годы всеобщего воровства и лихоимства подобное отношение к содеянному резко возросло, и такие преступники глубоко убеждены в том, что наказаны они только потому, что попались. Естественно, нравственный самоупрек здесь (как, впрочем, и среди убийц) начисто отсутствует. Поэтому сожаление выражается обычно по поводу своего поведения, неосторожности, неумения делать деньги, отсутствия ловкости, предательства друзей, жестокости милиции или суда и т.д. Наивные (но только на наш взгляд) рассуждения воров, взяточников и расхитителей невольно напоминают поведение первобытных охотников и собирателей, которые брали от природы все, что могли. Так ведут себя и названные преступники, ощущая, бессознательно воспринимая окружающую среду как социализированную природу, которая сама по себе предоставляет человеку средства к существованию. Поэтому нет греха, во всяком случае особого греха, взять у нее что-нибудь. То, что это почти всегда принадлежит другим или государству, мало кого смущает, поскольку изначально оценивается как некая данность, извечный порядок вещей, к которому надо просто приспособиться. Завладение чужим добром ведь тоже форма приспособления, адаптации, хотя и достойная порицания в глазах общества. Мы не будем здесь вдаваться в детальный анализ общесоциальных причин такого отношения преступников к наказанию. Отметим лишь, что в настоящее время оно тесно связано с общим падением нравов, утратой многих привычных моральных ориентиров и ценностей, разочарованием в жизни и неверием, ростом анархических настроений, нигилистическим отношением к закону на фоне ухудшающегося материального положения людей, отдельных гр