— Я только что разговаривал с Яшкой по телефону, они уже в пути, планируют быть в городе часа в три. Как только они приедут, он мне позвонит, и я вам объясню, где их искать. Вы только оставьте мне свой номер телефона, чтобы я мог вам перезвонить.
Настя обрадовалась, она почему-то многого ждала от разговора с Фридманами. На двенадцать часов у нее была назначена встреча с Уваровым, которая, как она надеялась, тоже принесет новую информацию.
Но Уваров ее разочаровал. Бизнес Евгения Евтеева чист, как слеза младенца, и никакие криминальные группировки его не трогают, потому что ему покровительствуют милицейские чины. И денег у Евтеева столько, что даже немалое отцовское наследство по сравнению с его состоянием — капля в море, не стал бы он из-за таких сумм убивать.
Да, ничего интересного. Но возникают все новые и новые вопросы. Например, почему, имея такого богатого сына, доктор Евтеев оказался исключительно на попечении дочери, когда заболел? Почему он не жил вместе с Евгением и его семьей? И если Дмитрий Васильевич был резок и груб с коллегами, то каким он был в кругу семьи? О том, что он был привязан к своей жене, говорила Галина Симонян, а вот как складывались его отношения с детьми? Галина искренне считала, что дети у Евтеевых «получились удачными» и, соответственно, отношения в семье были идиллическими. А так ли это на самом деле? Настя очень рассчитывала на жену Фридмана, потому что мужчины (и беседы с Бессоновым ее в этом лишний раз убедили) в отношениях между людьми не очень-то разбираются, просто потому, что не особенно наблюдательны и не замечают нюансов, которые обязательно заметят женщины. Жена Бессонова от четы Евтеевых дистанцировалась, а вот на жену Фридмана Настя возлагала большие надежды. Кроме того, она думала о том, что с Бессоновым отношения у Евтеева были все-таки не самыми близкими, поэтому Николай Степанович мог чего-то и не знать, Симонян, с которым доктора сближали профессиональные вопросы, умер, а вот Фридман, знавший Дмитрия Васильевича дольше, чем хозяин гостиницы, был Евтееву явно ближе. Все-таки соседи, да и страсть к рыбалке — они много времени проводили вместе.
Николай Степанович позвонил, когда Настя с Лешей бесцельно бродили по улицам, рассматривая город. Пока она разговаривала с Бессоновым, Чистяков вытащил из сумки справочник с картой, и они тут же нашли нужную улицу, на которой теперь жили супруги Фридман.
— А вы говорили, что они с Евтеевыми в одном доме жили, — удивилась Настя, увидев на карте, что искомый адрес находится в районе частных домов, а вовсе не многоэтажных зданий.
— Так они переехали, им дети коттедж построили, — объяснил Бессонов. — В общем, вы идите, они вас уже ждут.
Дом Фридманов они нашли быстро, их участок утопал в свежей зелени, а цветущие деревья черешни, слив и яблонь делали его пушистым и бело-розовым. Коттедж оказался небольшим и очень симпатичным. Сам Яков Наумович Фридман был маленьким, кругленьким, пухленьким, совсем лысым, очень живым и смешливым, а его жена Раиса Соломоновна, такая же маленькая и живая, была, напротив, худенькой и даже какой-то сухонькой. Оба сразу, едва встретив гостей, начали извиняться за то, что в доме нет угощенья — они только-только вернулись с Дона, ничего не успели ни купить, ни приготовить.
— Но вы не беспокойтесь, — быстро тараторил Яков Наумович, — Раечка сейчас все устроит.
— Да нет, это вы не беспокойтесь, — уверял его Чистяков, — нас не нужно кормить, мы же не в гости пришли, мы по делу. Нам бы о Дмитрии Васильевиче поговорить.
— Ничего не хочу слышать, — отмахнулся Фридман. — Для нас с Раечкой принять людей за накрытым столом — вопрос привычки и образа жизни. Иначе никакого разговора не получится.
— Я сейчас сбегаю на базар, — подхватила Раиса Соломоновна, — все куплю и быстро приготовлю.
Яков Наумович неожиданно нахмурился.
— Ты еще скажи, что пойдешь на Привоз, — недовольно проговорил он. — Сколько раз тебе повторять: надо говорить «на рынок», а не «на базар».
Его жена вздернула брови, неожиданно уперла руки в бока и заговорила с неподражаемым, но легко узнаваемым местечковым акцентом:
— На ринок?
Она так и сказала: на ринок, через «и».
— Еще же ж не все знают, шо я с Одессы! Так ты же ж уже всем расскажи, шоб все знали!
Настя прыснула, Чистяков открыто рассмеялся, а Фридман почему-то смутился. Раиса Соломоновна расхохоталась звонко и упоенно, даже слезы на глазах выступили.
— Я действительно одесская еврейка, — сказала она сквозь смех. — В свое время Яшенька с его рафинированным воспитанием был совершенно покорен моей черноморской непосредственностью, одесским колоритом и дивным акцентом. Но я уже столько лет живу с ним здесь, в Южноморске, что растеряла весь свой колорит. А он все выискивает неправильности в моей речи и не устает меня поправлять. Ну, я побежала. Скоро вернусь. Яша, где ключи от машины?
Яков Наумович выдал ей ключи от автомобиля, и она умчалась на рынок, а Настя начала задавать уже порядком надоевшие ей вопросы о раритетах, предметах коллекционирования и недоброжелателях Евтеева. Ответы она получила в точности такие же, что и прежде: не было, не было, не было.
— А какие отношения были у Евтеева с детьми? — спросила она.
— С Валечкой — очень хорошие, теплые, насколько это вообще возможно было при Митином характере, он ведь сухой был, жесткий, неласковый. А вот с сыном отношения прохладные.
Настя бросила на Чистякова многозначительный взгляд.
— Отчего так? — осведомилась она невинным тоном.
— Видите ли, Женя занялся бизнесом сразу же, как только это стало возможным, то есть больше двадцати лет назад, а в те времена бизнес был, сами понимаете, грязным. Мите очень не нравилось, что его сын в этой грязи болтается и говорит только о деньгах. Митя сердился, раздражался, даже кричал на Женьку, был момент — велел ему на порог не являться. Не разговаривал с ним тогда почти год. Потом как-то все успокоилось, Шурочка очень переживала, и Митя пошел на попятный, но так до конца и не смирился с тем, что его сын — богатый человек. Митя считал это неприличным. Женька много раз просил отца переехать к нему, он это предлагал, еще когда жива была Шурочка, и потом, после ее смерти, тоже уговаривал, но Митя категорически отказывался. Женя даже хотел построить отцу отдельный дом, если уж отец не хочет жить с ним и его семьей, но Митя и от этого отказывался и говорил, что в квартире ему отлично живется.
— Он еще знаете что Жене говорил? — раздался голос Раисы Соломоновны, и Настя страшно удивилась: оказывается, она так увлеклась разговором, что не услышала ни шума подъехавшей к дому машины, ни звука открывшейся двери, ни шагов хозяйки. — Мне почему-то запомнилось. Зачем, говорит, ты лезешь в эту грязь, если можешь позволить себе роскошь жить в душевной чистоте? Многие жизнь бы отдали за такую возможность, у тебя она есть, а ты ею пренебрегаешь. Жизнь тебя за это накажет. Я тогда очень удивилась, когда услышала.
— Да-да, точно, — подхватил Яков Наумович, — я тоже сейчас вспомнил, он неоднократно говорил это Женьке, и мне говорил, когда о сыне разговор заходил. Странная фраза, правда?
Это уж точно. Настя сделала подробную запись в блокноте. Неужели у доктора Евтеева совесть была нечиста? Надо бы разузнать поподробнее.
Она попросила Фридманов очертить круг знакомых Дмитрия Васильевича. Они тут же повторили слова Николая Степановича и Галины, дескать, тесно Евтеев общался только с Бессоновыми, Симонянами и с ними, Фридманами.
— Ну а второй круг, не такой близкий? Просто знакомые, которых Евтеев мог чем-то обидеть, разозлить, вызвать ненависть к себе.
— Ой, да обидеть Митя мог кого угодно, — тут же откликнулась Раиса Соломоновна, — очень уж он был на язык несдержан, особенно у себя на работе, в больнице. Нас-то он не обижал никогда, просто удивительно было слышать, когда Гера Симонян рассказывал, какой Митя у себя в отделении бывает. Прямо как будто два разных человека. В больнице-то у него, почитай, необиженных и не было. Но не убивать же из-за этого! Тем более что Митя три последних года не работал, болел, дома лежал.
— А про родителей тех детей, чье лечение не было успешным, ничего не слышали? — спросил Чистяков. — Может, Дмитрий Васильевич что-нибудь рассказывал или тот же Симонян? Например, что кто-то ходит с жалобами, написал заявление в прокуратуру и что-то в этом роде. Может, кто-то угрожал ему, обещал отомстить?
Настя кинула на мужа благодарный взгляд. Если уж они всюду ходят вместе, то надо делать вид, что они оба работают в частном сыске, а то получится, что она собирает информацию, а мужик при ней без дела болтается.
— Да вы бы у Галки Симонян лучше спросили, уж если кто и знает, так она, у Геры от нее секретов не было, — посоветовал Яков Наумович.
— Мы спрашивали, — вздохнула Настя.
— И что она вам сказала?
— Что у любого врача есть неудачи, но если врач хороший, то к этим неудачам все относятся как к судьбе, никому и в голову не приходит мстить за них.
— Ну вот, — констатировала Раиса, — Галка лучше знает. Нам тут и добавить нечего. Во всяком случае, при нас ни Митя, ни Гера ничего такого не рассказывали. О неудачах говорили, конечно, делились с нами, да и между собой обсуждали, горевали, все думали, как можно было бы сделать, что еще можно было бы предпринять, чтобы избежать фатального конца. Но чтобы кто-то угрожал — нет, об этом разговоров не было.
— Ну что ж, спасибо.
Настя поднялась, вслед за ней встал со своего места Алексей, но Фридман протестующе замахал руками.
— Куда?! Куда это вы собрались? А фирменные Раечкины баклажаны с грецкими орехами и чесноком? Вам нужно только немножечко подождать — и все будет готово! Нет, я вас не отпускаю, даже слышать ничего не хочу. Это будет непростительной ошибкой, если вы уйдете от нас и не попробуете Раечкины баклажаны.
Настя с мужем принялись отнекиваться, стараясь быть предельно вежливыми, но их старания успехом не увенчались.