— Разница в чем?
— В степени болезненности проблемы. Когда автор написал много книг и ему нужно написать еще одну, он примерно прикидывает, про что он еще не написал, и из всего обилия не охваченных им тем выбирает ту, которая ему более или менее интересна в этот момент. Или если не интересна, то хотя бы наименее противна. А в твоем случае человек вообще не автор, не писатель, а ученый-химик, к тому же, как ты утверждаешь, вполне успешный. И если он задумывается о том, что хотел бы написать книгу на определенную тему, это означает только одно: эта тема его гложет день и ночь, дышать не дает, занимает все его мысли.
— И что получается? — спросила Настя, которую охватило волнение, то самое привычное волнение, которое она частенько испытывала, когда работала на Петровке.
Оно всегда появлялось, когда рядом брезжила неожиданная догадка.
— Получается то, что ты и подумала, — усмехнулась Татьяна. — Либо такая ситуация случилась с его близким другом или родственником и не дает ему покоя, либо он не настолько успешен, как ты думаешь. Либо…
— Либо он вообще не тот, за кого себя выдает, — закончила Настя. — Таня, ты рано вышла в отставку. Тебе бы еще работать и работать.
— Могу себе представить, что получилось бы из Гришки, если бы я его до сих пор оставляла наедине с книгами, — рассмеялась Татьяна. — Я хотя бы в последние несколько лет занимаюсь ребенком, а так вообще рос бы как сорная трава.
При этих словах Гриша поднял голову от книги и с упреком посмотрел на мать.
— Я все слышу, между прочим.
И со вздохом добавил:
— Если бы я решил написать книгу, я бы написал про то, что взрослые не просто нас не понимают, они не хотят нас понимать, потому что думают, что мы примитивные. А это порочное заблуждение.
Настя подавила рвущийся наружу смех и подумала, что словарный запас у мальчика, которому только через пару месяцев исполнится тринадцать, достаточно богат.
В понедельник утром в кабинет Владислава Стасова зашел Доценко с пластиковым файлом в руке.
— Влад, можешь меня резать на куски, но я уже из-под себя выпрыгнул в поисках этого Гашина и ничего больше сделать не могу, — заявил Михаил, положив файл перед своим шефом. — Я перерыл весь Интернет, залез во все базы, какие только смог вскрыть, но нашел одного-единственного Гашина Славомира Ильича, более или менее подходящего по возрасту.
Стасов ободряюще посмотрел на него.
— Ну так отлично! Если он единственный, то, значит, это он и есть. А адрес его нашел?
— Если бы… Короче, тот Гашин, которого мне удалось найти, никакой не ученый и не химик, а театральный критик и драматург из Перми. Так что я сильно подозреваю, что он все-таки не тот.
— Фотография есть? — спросил Стасов.
— Там, в файле, можешь посмотреть.
Стасов вытащил несколько распечатанных страниц, мельком просмотрел их, хмыкнул и уткнулся глазами в фотографию.
— Хорош, подлец, — заметил он. — Красавчик. Пожалуй, Евтеева могла в такого влюбиться без памяти. А ну-ка я сейчас ей позвоню и попрошу приехать взглянуть на фотографию.
Он позвонил Валентине, которая согласилась немедленно приехать. Через два часа она вошла в его кабинет, бледная и напряженная.
— Откуда у вас его фотография? — спросила она прямо с порога, даже не поздоровавшись. — С ним случилось несчастье? Он умер? Погиб?
— Боже мой, Валентина Дмитриевна, с чего такие страшные мысли? — бросился успокаивать ее Стасов. — Почему непременно несчастье? Почему сразу «погиб»?
— Я всю дорогу думала, откуда у вас фотография, и решила, что из уголовного дела, потому что Славомир… потому что его больше нет. Откуда еще ей взяться? — дрожащим голосом пояснила Евтеева.
— Да все совсем не так, — улыбнулся Стасов. — Нет никакого уголовного дела. А есть человек по имени Славомир Ильич Гашин, но мы с Михаилом не знаем, это тот, кого вы разыскиваете, или просто однофамилец. Поэтому мы хотим предъявить вам фотографию. Вот, посмотрите.
Владислав протянул ей листок с распечатанной фотографией, и лицо Валентины моментально вспыхнуло.
— Да, это он. Вы его нашли? Вы знаете, где он сейчас?
Стасов развел руками:
— К сожалению, пока нет. Но если это он, то мы его найдем, я вам обещаю.
— Когда?
Теперь голос Евтеевой больше не дрожал, и в нем появились требовательные начальственные нотки.
— Как сможем. Но мы будем очень стараться.
Когда Валентина ушла, Стасов вызвал к себе Доценко.
— Она его опознала, — сообщил он. — Ну и какие выводы мы можем сделать? Наш ученый оказался театральным деятелем. Это как?
— Ну, то, что он представился жутко секретным ученым, — это вполне объяснимо, — сказал Доценко. — Хотел выглядеть в глазах Валентины и Ольги поинтереснее.
— А что, драматург и театральный критик нынче не котируется? — недоверчиво спросил Стасов. — По-моему, очень даже престижный вид деятельности, творческий, интересный.
— Но почему он ходил с охраной? — задумчиво проговорил Михаил. — Какого рожна охранять драматурга? Ученого-химика — это я еще понимаю, особенно если он секретный, связан с оборонкой, а драматург-то кому нужен?
— А ты уверен, что охрана была? Может, Валентине показалось?
— Да нет, — пожал плечами Миша, — Ольга тоже про охрану говорила. Не могут же у них быть коллективные галлюцинации.
— Слушай, — внезапно оживился Стасов, — а не мог этот Гашин Крамареву тоже мозги заполоскать? Мол, он такой секретный ученый, у него такие разработки, и его надо охранять.
— Мог, — согласился Доценко. — Только зачем? В чем фишка? И почему хозяин дома Максим Крамарев, когда к нему приезжала та пожилая пара, про которую рассказывали и Валентина, и Ольга, закрывался вместе с ними и Гашиным и вел какие-то секретные переговоры? Евтеева рассказывала, что когда они собирались на свои таинственные совещания, то даже прислуге не разрешали им напитки и закуски подавать, чтобы те ненароком чего не подслушали.
Стасов поскреб пальцами висок и наморщил нос.
— Фигня какая-то получается со всех сторон. Кстати, кто такие эти загадочные гости?
— А я почем знаю, — отозвался Доценко.
Они еще долго обсуждали такое простое на первый взгляд дело Валентины Евтеевой, которое неожиданно оказалось таким непонятным и запутанным. И расстались, сойдясь во мнении, что здесь что-то очень нечисто.
Полковник Алекперов не сидел без дела и, помимо своей основной деятельности, активно занимался поисками информации, которая могла бы пролить свет на убийство матери Бориса Кротова и на автора подметных писем. В копии приговора по делу Стеценко, которую передал ему Кротов, было сказано, что его мать Лариса работала диспетчером в ЖЭКе, обслуживавшем в том числе и тот дом, в котором она жила. Хан не поленился, нашел давно вышедших на пенсию работников этого ЖЭКа, задал им множество вопросов, в том числе и о том, знали ли они каких-нибудь друзей-подружек красавицы Ларисы Кротовой, а потом, как и полагается, пошел «по цепочке»: находил одного, узнавал у него имя и координаты другого, шел к этому другому и так далее. В итоге от этих друзей и особенно подружек, «работавших» вместе с Ларисой в области одной из древнейших профессий, ему удалось выяснить, что в ЖЭКе Лариса работала только последние полгода перед гибелью, а до этого была элитной проституткой, которую активно использовал КГБ для обслуживания «своих» клиентов, причем не иностранцев (иностранцы проходили по другому ведомству), а советских граждан, занимающих высокое положение. Этим гражданам ведь тоже иногда расслабиться и отдохнуть нужно, а с кем же им расслабляться? С первой попавшейся девочкой с вокзала? Нет, кадры должны быть «чистые» и проверенные. Вот таким «чистым» и проверенным кадром и была Лариса Кротова, которую посылали чаще всего обслуживать высоких гостей в банях и на дачах.
Картина у Хана в целом сложилась, и он вызвал Кротова на очередную встречу, которую назначил на этот раз не на конспиративной квартире, а у себя дома. Так ему в тот день было удобнее. На самом деле Хан опасался, что то, что он собирался сказать Борису-Александру, вызовет у того шок, во всяком случае, реакция на рассказ может оказаться какой угодно, в том числе и неадекватной, и Алекперову куда удобнее остаться с разволновавшимся человеком в домашней обстановке, чем на квартире, предназначенной для конфиденциальных деловых встреч. Если уж Кротов и начнет бить посуду или стекла, то лучше пусть делает это дома у Ханлара.
Опыт у полковника был немалый, к приходу гостя он запасся и водкой, и закуской, и сердечными препаратами, и еще кое-чем, что, как он точно знал, может в такой ситуации понадобиться.
Когда Борис пришел, Хан усадил его в комнате на диван и поделился своими подозрениями: убийство его матери было подстроено с целью убрать человека, который слишком много знает и который внезапно вышел из-под контроля. Об этом свидетельствует вся картина: приехавшая с периферии молодая женщина, проститутка, живущая на съемной квартире и регулярно посылающая домой деньги на содержание малолетнего сынишки, вдруг становится скромной работницей рядового ЖЭКа, а главное — обладательницей однокомнатной квартиры. Чудесная метаморфоза!
— И как такое могло получиться? — спросил напряженно слушавший его Кротов.
— Только одним способом. Она заявила своему куратору из КГБ, что хочет покончить с проституцией, поскольку ей надо сына растить, и попросила помочь устроиться в нормальной жизни, но чтобы непременно в Москве. И чтобы сына сюда забрать. Возвращаться в свой родной Омутнинск ей категорически не хотелось. Ты ведь знал, что твоя мать родом из Омутнинска?
— Нет, — покачал головой Борис. — После ее смерти никакая родня меня не искала. Я был уверен, что у меня никого нет. Но ведь у кого-то же я жил, пока мама не забрала меня в Москву. Я помню, что это был маленький городок и что я жил у тети Ани, но никогда не задумывался, кем она приходится мне и маме. Тетя Аня и тетя Аня. Она обо мне заботилась, наверное. Но я совсем ничего не помню, только саму тетю Аню помню. И еще я помню, что, когда мама меня забрала, мы сначала жили на одной квартире, а потом переехали на другую, где все и случилось.