еревни.
Он видел, как уводили раненого лейтенанта Воронова и с ним еще троих выживших. Их провели так близко, что Вирон почувствовал запах лейтенантского лосьона. Он даже поймал взгляд взводного и навсегда запомнил мелькнувшую в нем надежду. Но надежде не суждено было сбыться — Вирон так и не решился спустить курок, и всего через минуту ругань на испанском языке и пулеметная очередь возвестили миру о кончине пятого взвода.
Потом партизаны пустили собак — злобных и невероятно сообразительных искусственных тварей, специально выведенных для службы в диверсионных силах. Те из раненых миротворцев, кому не повезло остаться в живых, стали их добычей, а ублюдки из джунглей гоготали и заключали пари, как долго протянет тот или иной бедолага.
После первого же крика, сменившегося яростным рычанием и треском раздираемых костей, Вирон вскочил и бросился к лесу. Его заметили. Одна пуля задела плечо, вторая навылет прошила мякоть бедра. Ему повезло — это были простые пули, без ядов или нановзвесей, после которых любая царапина становилась смертельной. Ветви хлестали его по лицу, но он ломился напролом сквозь молодой подлесок, пока острый, словно копье, сук не вонзился в челюсть сержанта и не остановил его бег. И тогда Вирон очнулся и повернул к реке. Он продрался сквозь прибрежные заросли, с плеском обрушился в воду и ухватился за кружившее в омуте поваленное дерево с корнями, точно протянутые в мольбе черные костлявые руки. Под яростный лай взбешенных исчадий ада он кое-как вытолкал свой плот на стремнину. Голова уже кружилась от потери крови, но только крепко зацепив ремень разгрузки за какой-то сучок, он позволил тьме накрыть себя с головой.
Война для Вирона закончилась на следующее утро, когда его, валявшегося без сознания на песчаной отмели, подобрал поисковый коптер. Он провел в тыловом госпитале почти два месяца, а потом еще месяц приходил в себя в центре реабилитации ветеранов. Первое время его допрашивали каждый день, но Вирон твердо следовал собственной версии событий, тем более что его служебный чип покоился на дне реки и сержант мог не опасаться, что его показания не совпадут с записями регистратора. Ему приходилось снова и снова повторять свою историю, и день ото дня события обрастали все новыми деталями, потому как что-то случилось с его котелком, память давала сбои и была полна провалов, точно проселочная дорога, над которой прошелся на бреющем штурмовик-беспилотник. Он не помнил, как выбрался из горящего сарая, не помнил, как дошел до реки, не помнил причин странной мягкости дознавателей, которые в обычных обстоятельствах должны были опутать его датчиками полиграфа и выжать, словно лимон. Он даже не помнил, что с ним было до того патруля — чем жил, во что верил, словно в ту ночь кто-то перечеркнул его жизнь жирной чертой, и она развалилась на две половинки — до и после.
Его премии за ранение хватало на любые безумства. Он оттягивался с одной шикарной куколкой в курортном городке на побережье, объедался экзотическими фруктами, без разбора пил дорогие вина, но почти каждую ночь кричал во сне — кричал громко, отчаянно, изрыгая грязную ругань, — и девушка расталкивала его, спрашивала, что случилось. В ее глазах стоял нешуточный страх.
Как-то ему сообщили, что лейтенант незадолго до своей смерти подал рапорт с ходатайством о присвоении Вирону очередного звания и назначением его на должность взводного сержанта. И вот теперь командование решило удовлетворить рапорт лейтенанта. Посмертно. В ту ночь Вирон заснул с мокрым от слез лицом и потом две недели напивался до потери сознания, а протрезвев, написал рапорт с просьбой о приостановке контракта.
С тех пор многое случилось. Сначала он вернулся в свой городок на Гатри и всего через месяц женился на красивой девчонке, которая в детстве жила на его улице, но почему-то его не помнила. Его семейная жизнь продлилась почти пять недель, пока его жена не решила, что с нее хватит пьяных драк и ночных кошмаров. Он так давно жил вдали от дома, что разучился разговаривать как местный, и из-за странного акцента ему было трудно найти новых знакомых. Но однажды в кафе у муниципального пляжа он познакомился с привлекательной девушкой. Несколько дней Вирон встречался с ней в недорогих ресторанах и катал на прогулочном катере, но когда она пригласила его к себе, по дороге на них напали, избили и ограбили какие-то громилы, а полицейские в этой поганой дыре делали вид, что ничего не замечают. После этого случая Вирон решил, что не создан для семейной жизни. Он снял квартирку в захолустном пригороде, купил огромный аквариум, в котором поселил стаю хищных земноводных тварей. Ему доставляло удовольствие кормить их, запуская в воду живую рыбу. Работы у него не было. Делать он ничего не умел, а для того, чтобы заложить в голову программу обучения горного инженера, требовались немалые деньги. Кроме того, на Гатри еще была свежа память о недавней войне за независимость, и кадровые военные Альянса, в особенности местные уроженцы, не пользовались особенной популярностью. Несколько раз он пытался найти работу на оловянных шахтах, и каждый раз его с треском выставляли на улицу за опоздания или за драки с товарищами, которые звали его не иначе, как фашистским прихвостнем. Через полгода, уже совершенно отчаявшись, он за гроши завербовался на какой-то задрипанный астероид, но тут на горизонте неожиданно возник некто в капитанской форме и объявил, что командование приняло решение о возобновлении контракта. Вирону возвращали прежние оклад, звание и должность и отправляли в батальон приема пополнений, чтобы он мог восстановить командные навыки и пройти курс адаптации к новому месту службы. В общем, ничего особенного. Кроме того, что он никак не мог вспомнить, как звали того парня с капитанскими петлицами. Он даже не был уверен, был ли на самом деле тот парень. Память продолжала выкидывать странные фокусы.
Постепенно Вирон вошел в норму. На Луакари ему нравилось. По сравнению с Гатри климат здесь был просто райский. Даже ядовитый туман, который заставлял старшего сержанта скрипеть зубами и беспокойно ворочаться во сне, не мог заставить его тосковать слишком долго.
Так было, пока однажды летним днем он не повстречал паренька с номером «777» на нагрудной табличке.
И призраки с таким трудом забытого прошлого неожиданно обрели плоть.
Коробка со старым тряпьем открылась.
Твид отбарабанил по столу дробь.
— Во время сеанса не зафиксировано никаких сбоев. Однако твои рефлексы не изменились, Адамc. Никаких военных навыков.
— Совсем никаких? — переспросил удрученный Брук.
— Никаких… капитан, — с нажимом повторил Твид.
— Извините, гейдан капитан.
— Сколько раз повторять — никакой я не гейдан! — взорвался Твид. — Все люди равны! В Объединенных силах нет ни «сэров», ни «господ», ни «товарищей»! Обращение только по званию. Звание — и точка! Понятно?
— Понятно, капитан. Извините.
— В космической пехоте не извиняются. В космической пехоте говорят: «Виноват». По крайней мере, в пехоте Объединенных сил.
— Виноват, капитан, — послушно ответил Брук, хотя внутри у него все перевернулось от унижения.
— Оружие, тактика противника, местные условия — ничего этого ты не знаешь, — продолжил Твид. — Не можешь использовать боевой модуль, стрелять, вызывать помощь, взаимодействовать со штабной группой. Ни тактических приемов, ни правил безопасности — ничего. Ты не умеешь самого элементарного. Даже соблюдать дистанцию во время марша. Из-за твоей неопытности погиб твой товарищ, не выполнена боевая задача.
— Ну, стрелять-то я умею.
— Только не из боевого оружия.
— Вы можете меня проверить. Дайте мне пистолет или охотничий карабин, и…
— Закрой рот, Адамc!
— Да, капитан.
Они немного помолчали, слушая, как шелестит воздух в кондиционере. Звук был такой, как будто по сухой траве скользила змея.
— Что ты чувствовал, когда проснулся после сеанса? Было что-нибудь необычное?
Брук поежился, вспомнив жутковатое ощущение чужого, забравшегося в твое тело и глядящего на мир твоими глазами.
— Что-то такое вначале было. Вроде бы это был не я.
— А дальше?
— Потом все прошло.
Твид испытующе взглянул на него.
— Ты не принимал сильнодействующих лекарств до армии?
— Сильнодействующих?
— Я имею в виду наркотики.
— Нет, капитан.
— Никогда?
— Нет. Я никогда не болел и не принимал никаких лекарств. Разве только геромин в детстве, но его у нас пьют все, даже женщины.
— Геромин? Это что, по-твоему — микстура от кашля?
— Нейростимулятор.
— Не спорь, Адамc. Это наркотик, и очень сильный. Вызывающий необратимые изменения в организме. Если ты не знаешь, в некоторых странах за его хранение предусмотрено стирание личности.
— Это стимулятор, — упрямо повторил Брук. — Все дети на Диких землях пьют его до пяти лет.
— Выходит, ты наркоман, — задумчиво протянул капитан. — Что ж, возможно, в этом все дело.
— Капитан, я не наркоман, — возразил Брук. — Геромин — часть моего метаболизма. Ускоряет реакции и усиливает восприятие. Без него в вельде не выжить. Я знаю, что по меркам горожан это почти яд. Все верно — если взрослый примет всего четверть грамма, он мертвец. Но я фермер, у нас другой организм. Понимаете?
Твид смотрел на него, будто на гусеницу, попавшую в суп.
— Фермер ты или шахтер — тут без разницы.
— Капитан, в призывном пункте меня обследовал врач. Он сказал, что я здоров и годен к службе.
— Врач! — с горечью воскликнул Твид. — Да тебя бы взяли, даже если бы ты был косоглаз, наполовину слеп и хром на обе ноги! У меня не взвод, а карнавал уродов! Пятеро наркоманов, два шизофреника и трое с явно выраженными признаками астероидной кори. И это не считая мелочей вроде плоскостопия, искривления позвоночника и хронического насморка. Думаешь, зря твой карман для допинга пуст? Да мы просто-напросто боимся выдавать стимуляторы, потому что их сожрут в первый же день! Но армии нужны люди, и мы берем всех.