Она спохватилась и поднесла руку к своему беззубому рту.
– Да… короче говоря, все, что вы видите, и этот телевизор, было куплено в то время, когда он работал.
– Он был хорошим мастером?
– Отличным.
– Наверняка имел хорошее жалованье?
– Он часто работал в сверхурочные часы… Работал ночью.
– Да, да, конечно!
Эх ты, бедняга Себастьен! Сверхурочная работа! Больше тебе это не светит! И все же я не мог смотреть на него без боли в сердце. Сидя в кожаном кресле перед телевизором, он уставился неподвижными глазами в молочно светившийся экран. Это был хорошо сложенный тридцатипятилетний мужчина, но с волосами старика.
– Вы видите, какой он смирный,– пробормотала бедная женщина.
– Просто ангел.
Я вынул из кармана фотографию, подошел к ненормальному и тронул его за плечо.
– Я хотел бы поговорить с вами, Себастьен.
Он поглядел на меня и ничего не сказал.
Я резко сунул ему фото под нос.
– Жакье,– объявил я.
Он хрюкнул по-поросячьи. Настоящий маленький поросенок!
– Какое имя вы сказали?– спросила старушка, которая начала уже жалеть, что открыла мне дверь.
– Жакье. Фамилия его хозяйки или мужа его хозяйки.
Она грустно покачала головой.
– Не надо, месье,– упрекнула она меня.– Он не любит этого имени, а ведь хозяйка всегда так хорошо относилась к нему|
– Душевнобольные живут в своем, особом мире… Хорошо, думаю, что я могу идти. Вид у него спокойный…
– О! Он такой, месье… Такой! Не правда ли, Шарль, мой малыш, мой миленький, ты же всегда тихий?
Чтобы его приласкать, она повернулась ко мне спиной. Я сунул трубку в зубы и чиркнул спичкой.
– Боже мой! – закричала старуха, обернувшись ко мне.– Вы что, не знаете? Огонь… Огонь!
Больной съежился в своем кресле, как от удара электрическим током. На его лице появилось выражение дикого ужаса. Скрючив пальцы, он запустил их в седую шевелюру и завыл так, как воют над покойником.
Когда примерно в девять вечера того же дня я прибыл в дом на улице Ториньи, дверь мне открыла не жалкая мать Шарля Себастьена. Я вздохнул с облегчением. После утреннего спектакля у меня не было никакого желания очутиться в компании любого члена этой семьи. Итак, на мой звонок в дверь отозвалась не мадам Себастьен, а стандартного вида служанка, которую я уже раз видел в этих краях. Я напомнил ей свое имя, добавил, что у меня встреча с мадемуазель Одеттой, а если мадам Жакье находится в пределах досягаемости, то я не премину засвидетельствовать ей свое почтение. Даже сам месье Жан Марёй не смог бы сочинить лучше.
– Мадам ушла,– сказала старушка. (Как кстати!) – Что же касается мадемуазель, то она в своей комнате. (Опять очень кстати!)
– Она больна?
– Нет, месье, следуйте за мной.
Я пошел за ней. Довольно красивые ноги, в чулках, немного тонковатых для занятия домашними делами. Вероятно, собиралась на танцульки на улице Вертю или где-нибудь еще. Подойдя к комнате Одетты, она постучала в дверь согнутым пальцем.
– Она стала баррикадироваться? – заметил я.
– Да, месье.
– Давно пора.
Она чуть не прыснула со смеху, потом приблизила губы к дверной панели и произнесла несколько слов. Одетта появилась в проеме.
– Входите, пожалуйста.
На ней был халат, наброшенный поверх бледно-голубого нижнего белья. Она казалась усталой, еще не оправившейся от своих прошлых волнений.
– Садитесь. Могу я предложить вам что-нибудь?
– Нет, спасибо.
Я сел.
– Вы – лгунишка,– сказал я.
Она побледнела.
– Я?
– А кому я могу это сказать, кроме вас? Да, вы. Его зовут не Жан. Я слышал, как произносили его имя, но забыл. Во всяком случае, не Жан. Вы по крайней мере знаете, о ком я говорю?
– Но о… о… конечно, не о месье Марёй.
– Нет, не о Марёй. Я говорю о Латюи. Забыл его имя, но фамилию помню. Латюи по кличке Шошотт, арестант, сбежавший из Фреси, убийца Кабироля, педераст на обе стороны, левша-правша, способный на связь с кем угодно и который уж никак не пропустит такой лакомый кусочек, как вы…
– Как вы можете…
– Догадаться?
– Я не спрашиваю вас, о чем вы могли догадаться, а о чем нет! – закричала она.– Я вас спрашиваю, как у вас хватает наглости предъявлять мне такие обвинения?
– Но я вас не обвиняю, малышка. Я констатирую, и все. Утверждаю, что вы являетесь жертвой и готовы наделать таких глупостей, что уже не будет никакой возможности вытащить вас из ямы. Послушайте…
Я встал, подошел к ней и шепотом спросил:
– Он здесь?
– Мы одни! – взбунтовалась она.
– Тем не менее я предпочитаю говорить шепотом. Слушайте…
Я обнял ее и почувствовал, как она дрожит. Я тихо продолжал говорить ей в ухо:
– Да того, как попасть в тюрьму, он был вашим любовником. Вы познакомились с ним у Кабироля. Вы знали Кабироля как дочь своего отца, который был другом ростовщика. У Латюи и Кабироля были отношения вора со скупщиком краденого. В день, когда вы пошли к ростовщику на улице Франк-Буржуа, он был там. Я не думаю, что вы присутствовали при убийстве. Но он был свидетелем вашей стычки с Кабиролем. Он его убил частично из-за денег, частично из ревности. Два чувства составили взрывчатую смесь. И сейчас он вас шантажирует, грозя выдать ваше присутствие там. Будучи в бегах, он спрятался в руинах дворца Изабеллы Баварской в ожидании, пока все уляжется. К несчастью, его обнаружил Баду. И Баду не стало. Тогда он решил найти убежище у вас. Не скажу, что такой дом, как ваш, полон закоулков и потайных лестниц, но все же ваш любовник может здесь спрятаться, особенно если запрется на ключ. Он требовал, чтобы вы его приютили… и не только это.
Неожиданно она обмякла в моих объятиях, и я понял, что она плачет. Я встряхнул ее, не переставая нашептывать в прекрасное, благоухающее и пьянящее ухо:
– Отвечайте, ради Бога! Время не терпит. Признайтесь… ну, признайтесь же, что я прав.
Она отодвинулась от меня и стала ко мне лицом. Она плакала. Ее глаза лихорадочно блестели.
– Я не знаю… не знаю,– простонала она.
– А я знаю. Если Латюи здесь, то я прав. Он здесь?
– Да,– прошептала она после короткого колебания. Я зажал ей голову между ладонями и стал опять шептать в ухо:
– Надо кончать с такой жизнью. Вы не можете таскать его, как гирю на ноге. Он убил… Кабироля, Баду… Надо избавиться от него. Хотите?
Она не отвечала. Я отпустил ее и отошел на шаг.
– Тогда идите за ним,– сказал я в полный голос,– я хочу сказать ему пару слов.
– А я уже здесь, месье,– раздался распутный, картавый и липкий голос,– обернитесь немножко, пожалуйста.
Я подчинился, и первое, что я увидел, был пистолет крупного калибра, украшенный глушителем и направленный прямо мне в живот.
Но он со своей стороны увидел ту же самую картину, будто смотрелся в зеркало, только за тем исключением, что у меня была не такая гнусная рожа. Я не какой-нибудь тюлень, и времени на выполнение его команды мне хватило, чтобы вытащить свой компостер, который дырки в нем еще не пробил, но соответствующее впечатление произвел.
– Мы на равных,– с улыбкой сказал я,– хватит изображать клоунов, давайте спрячем наши цацки.
– За мою цацку я еще подержусь,– отпарировал он.
Помятым не был только костюм, хотя это и казалось странным, ведь дом Изабеллы Баварской не отличался современным комфортом. Но Латюи, видно, знал, как важно иметь приличный вид, и позаботился о своей одежде. А в остальном, у него была помятая рожа, сморщенный нос, несвежие глаза и морщинистые губы. Архитипичный шпаненок, бледная поганка, из которой мерзость сочится отовсюду, злостный хулиган, каким его представляют себе те, кто таковых никогда в жизни не встречал. Я, правда, к таким гражданам не отношусь, поскольку коллекционирую редких животных.
– Чувствуй себя свободно,– сказал я,– но ты все-таки идиот. Мы не станем-таки здесь шмалять друг в друга, а? Для такого надо уж совсем сбрендить…
И сунул свою пушку в карман.
– Я пришел поговорить, Латюи. Сесть можно? Боюсь, беседа будет долгой.
Мы сели все трое. Небольшая дружеская встреча. Одетта нервно поламывала пальцы.
– А как вы узнали, что я здесь, месье? – спросил Латюи со своим раздражающим «выканьем».
– Я занялся сложением. Время от времени я делаюсь счетоводом. Когда понял, что смерть Баду заставила тебя покинуть убежище, то сказал себе, что вскоре ты будешь готов. А поскольку этого не произошло, я подумал, что ты нашел себе другую хорошую берлогу. Это не могло быть ни у твоих корешей, ни в какой-нибудь заштатной гостинице, потому что таких мест ты, видимо, опасался. И тут вдруг Марёй застает Одетту прямо в тот момент, когда она ему изменяет с типом хулиганского вида. Я тут же подумал о тюрьме Фреси. Почему? Да потому, что часть товаров, которыми торгует Марёй, изготавливается именно арестантами этой тюрьмы. Даже могу сказать тебе одну интересную вещь, Латюи. Марёй, который то и дело посещает Фреон, чтобы поставить материал и забрать готовую продукцию, достаточно насмотрелся на тамошних арестантов. Возможно, он даже видел тебя там, а потом вспомнил. Ладно. Как я тебе уже сказал, тюрьма Фреси не выходила у меня из головы, и я подумал: а что если Латюи и есть тот самый тип хулиганского вида, которого застукали у Одетты Ларшо? И если это он, вот оно,– новое логово.
– Ну, а дальше?
– Я пришел сюда проверить свою теорию, и она оказалась правильной.
– Ловко,– заметил он.
– Как всегда.
– И что вы рассказывали девчонке, месье?
– Историю любви. Ее любви. Ты тоже хочешь послушать?
– Пжалста, мсье.
Я повторил все, что сказал Одетте, кроме нескольких последних фраз. Когда я кончил, он пожал плечами.
– Ладно. Ну и что? Вы хотели со мной поговорить, месье?
– Да заткнись ты со своими «мсье»! Если будешь продолжать, я стану называть тебя «мадемуазель».
– Называйте, как хотите, мне начхать. Итак, что вы имеете мне сказать?