– А где тот дом, о котором ты говорил? – спросил Арик, обращаясь к Лайку.
Лайк неподвижно стоял перед стеклянной стеной.
– Сам не видишь, что ли? – Лайк наконец шевельнулся: пожал плечами. – Попробуй угадать.
– М-м-м… – промычал Арик, шаря взглядом по пейзажу за Фонтанкой. – Вон тот, частично рыжий, частично серый?
– Разумеется, – фыркнул Лайк. – Какой же еще?
Над домом и впрямь цвела остаточная аура мрачно-багряных тонов. Соседние дома, правда, выглядели немногим лучше, но этот…
– Вообще-то не мешало бы туда наведаться, – заметил Лайк. – Прямо сейчас, Арик. Бери Шведа и Димку – и вперед.
– Через мостик со сфинксами, да? – уточнил наблюдательный Швед. Сфинксов он заметил из окна машины.
– Ну а как же еще? Мост, кстати, зовется Египетским.
– Ладно, – Арик переглянулся со Шведом и Рублевым, и все трое неторопливо пошли к лифтам. Прочие остались глазеть на Питер с восемнадцатого этажа.
Выйдя из гостиницы, разведчики подались чуть вправо, прошли по Лермонтовскому, миновали упомянутый Египетский мост; потом метров полста прошагали по набережной. И оказались на месте.
Не будь у дома таких мрачных и грязных стен, он был бы, пожалуй, даже красивым. Эркеры и фронтоны, высокие окна – все это, слившись воедино, сделало бы архитектуру любого здания неповторимой, уникальной.
– Климов переулок, девять, – Швед прочел надпись на чумазой, некогда белой табличке. – И одновременно набережная Фонтанки, сто пятьдесят девять. У него что же, два адреса?
– Как видишь, – сказал Димка Рублев и задрал голову, разглядывая верхние этажи. На лицо ему легли мелкие дождевые капли.
– Они здесь определенно психи, – проворчал Швед.
Левее дома, если смотреть с набережной, когда-то стоял еще один – об этом красноречиво говорили глухие, без единого окна, соседствующие стены. Нынче между этих глухих стен располагался небольшой, поросший чахлой травкой пятачок, обильно к тому же загаженный собаками. Зато за пятачком открывался бывший закрытый дворик. Стены интересующего их дома со стороны дворика выглядели светлее – никаких рыжих и серых тонов, только грязно-лимонный, с потеками. Одиноко и очень не к месту у одного из подслеповатых окон притулилась спутниковая антенна.
– Кажется, нам сюда, – предположил Арик, указывая на средний подъезд.
Вошли. Изнутри подъезд выглядел так, будто по лестнице раз сто туда-сюда промчалась ватага варваров, вооруженных кирками, фломастерами и граффити-баллончиками. Квартир на каждом этаже было по две. Квартиры первого этажа носили номера два и пятнадцать.
– Ну и ну! – не удержался и хохотнул Димка. – Интересно, что за номера у квартир второго этажа?
– Думаю, – глубокомысленно заметил Швед, – двенадцать и пятьдесят три.
Димка снова хохотнул, но стоило подняться этажом выше, как смех его иссяк сам собой. Хозяева квартиры справа поставили металлическую дверь, но прикрепить к ней табличку с номером не удосужились. Зато левая дверь, древняя и деревянная, гордо несла в верхней части номерок.
«53».
– Ой, – Димка Рублев даже растерялся. – И правда пятьдесят три! Ты что, вероятности глядел, а, Швед?
– Не, не вероятности, – невозмутимо пояснил Швед. – Я табличку глядел перед входом в подъезд…
– Не подъезд, а парадная, – перебил Арик. – Мы же в Питере! Разве не видишь, какое все шикарное и торжественное?
– Особенно паутина и надписи, – вставил Рублев.
Стены множественно украшало известное российское троебуквие на любой вкус – печатными буквами, прописью, готикой и даже стилизацией под японские иероглифы.
– Выше этажом расположены квартиры три и шестнадцать, – сообщил Швед. – Но, сдается, нам туда не нужно.
– Бля, – Рублев отчаянно потряс головой. – Но какая в этом логика? Если подряд идут квартиры пятнадцать, два, двенадцать и пятьдесят три?
– При чем здесь логика? – удивился Арик. – Это же Питер. Не ищи логику там, где ее нет и быть не может, и где такие вот загаженные места называют «парадными».
– А не хватит ли чесать языки? – поинтересовался Швед. – Нам ведь сюда. В пятьдесят третью. Причем в данный момент там никого нет. Войдем, осмотримся?
В тот же миг всех троих что-то коснулось – через сумрак, через глубинные его слои:
«Входите! Осматривайтесь!»
– Хм, – оценил Арик. – Кажется, нас подбадривает шеф. Ну раз так, то двинули!
Он привычно рухнул в пятнышко своей тени и оказался в мире Иных, где не существовало преград вроде запертых в обычным мире дверей.
Квартира была нежилая. Хотя чувствовалось: бывают тут довольно часто. Но больше она напоминала не то захудалый офис, из которого вывезли за долги все убранство и обстановку, не то на перевалочный склад, в данный момент пустой. Богаче всего на мебель оказалась кухня: там нашлись древний пошарпанный стол и два колченогих табурета, давно утративших естественный цвет. Из крана в ржавую раковину тоненькой струйкой стекала вода.
Ближняя комната, самая маленькая, была практически пуста, если не считать матраса у стены и одеяла с подушкой на нем. И матрас, и подушка, и одеяло выглядели неожиданно чистыми и опрятными, словно их только-только принесли из магазина. Тут же рядом в запаянных пакетах лежала стопочка железнодорожного постельного белья. В общем, здесь можно было совершенно спокойно переночевать, не рискуя подхватить вшей или чесотку. Еще в комнате имелась люстра, пыльная-пыльная, до полной непрозрачности плафонов. Ветхие обои так и норовили отстать от стен; было видно, что по углам их периодически подклеивают, но без особого тщания. Так, абы не свисали лохмотьями.
В соседней комнате, раза в два большей размерами, по центру громоздилась картонная коробка из-под телевизора, несомненно, выполняющая роль стола, ибо на ней обнаружилась прорва грязной посуды, в основном одноразовых стаканчиков и доисторических фарфоровых чашек, все как одна с отбитыми ушками. Вокруг «стола» сгрудились импровизированные стулья самого разного облика: видавшее виды пластиковое креслице (наверняка спертое из ближайшей летней кафешки), два пластиковых же ящика из-под пива «Балтика», деревянная чурка с приколоченной двумя гвоздями подушечкой поверх, две поставленных друг на друга пачки книг, древний-предревний телевизор «Рекорд-12» и даже отслуживший свое унитаз, поперек которого стыдливо примостили фанерку. На фанерке размытыми чернильными буквами проступали два адреса – скорее всего, эта фанерка некогда служила крышкой посылочного ящика.
Одна из стен комнаты сплошь была заклеена одинаковыми плакатами: знаменитые васнецовские богатыри, надпись «Печеночный дозор» и адрес какой-то клиники, почему-то харьковской. На подоконнике – куча импровизированных пепельниц, по углам – шеренги пустых бутылок. Вместо люстры – просто свисающая на витом шнуре лампочка. Китайская двухкассетная магнитола у стены; антенна выдвинута до отказа. Значит, радио тут слушают. Выпивая и покуривая.
А вот третья комната была заперта.
В сумраке.
Вскоре после того как Турлянский, Швед и Рублев ушли осматривать подозрительный дом, Лайк, предварительно пошептавшись о чем-то с Ларисой Наримановной и услав куда-то Ефима, предложил Ираклию и Симонову прогуляться на Невский. Внизу они без всяких хлопот уселись в такси и спустя четверть часа высадились на углу Садовой и Невского, у Гостиного Двора и недалеко от «Метрополя».
Симонов, которого так и подмывало засыпать шефа вопросами еще в машине, наконец не утерпел, нацепил на всех троих заклинание неслышимости, заодно прикрывающее и от нудного дождя, и первым делом поинтересовался:
– Лайк, скажи, а почему ты думаешь, что в том доме бывают Черные?
– Я не думаю, я знаю.
Лайк остановился купить сигарет.
– Откуда? – не унимался Симонов.
– От Махмуда, – буркнул Лайк. – Это оперативная информация. Из Праги.
– А, – сразу расцвел Симонов. – А я-то думал… Ну тогда быстро их найдем.
– Да и так бы нашли, – спокойно и уверенно произнес Лайк, закуривая. – Взгляни, к примеру, во-он туда, через проспект.
Симонов послушно повернул голову, недоуменно пошарил глазами по толпе пешеходов и только потом сообразил взглянуть в сумраке.
По тротуару шел демон. Типичный демон в воображении насмотревшегося дешевых ужастиков юнца. Краснокожее рогатое чудовище, когтистое и шипастое. Аура его была темно-багряной, и в ней отчетливо просматривались перевернутые пентаграммы, причем выглядело это безвкусно и аляповато, словно пластиковые стеклопакеты в окнах деревянной церквушки.
– Это Черный? – прошептал Симонов, оглядываясь.
Лайк и Ираклий стояли рядом, тоже в сумеречных обликах. И Лариса Наримановна обнаружилась неподалеку, и наблюдатель от Инквизиции Хена, и наблюдатель от Светлых Алексей Солодовник. Жаль, нигде не удавалось углядеть Пресветлого Гесера. Такое впечатление, что Иные назначили на Невском сходку и теперь медленно сползаются с разных сторон.
Синий мох шевелился на стенах зданий. Медленно-медленно скользили по мостовой тени машин. Глухо и басовито звучали звуки. Сумрак жил, как жил тысячи лет до этого и как будет жить всегда. Что ему возня обитателей, бо́льшая часть из которых – лишь бесплотные тени? Да и сам он, в сущности, лишь тень истинного мира.
Черный шел, не оборачиваясь и ни на что не обращая внимания.
– Ты заметил? – спросил Лайк у Ираклия. – Он полупогружен в сумрак. И поэтому мы для него сейчас плохо видимы.
– Заметил, – Ираклий с неудовольствием покосился на Светлого наблюдателя. – И все равно неплохо бы этому идиоту убраться с дороги Черного.
За миг до этих слов Лариса Наримановна исчезла – ушла на второй слой сумрака. А еще спустя несколько секунд исчез и старательный дуралей Солодовник. Вероятно, не без помощи ведьмы.
Хена вел себя не в пример мудрее. Он просто стоял на углу с бокалом пива в руке и смотрел Черному вслед.
– Ираклий, переходи через проспект, – распорядился Лайк. – И топай потихоньку за ним. Симонов, ты идешь по этой стороне. Только не слишком на него пялься. Я на подхвате. Все, прочь из сумрака.