В общем, доехали очень быстро – Швед даже не успел толком настроиться на рабочий лад, а мимо уже мелькнули гостиница «Пулковская» и приметный памятник, широко известный в народе как «стамеска».
– Yes! – выдохнул Шагрон, не снижая, впрочем, скорости. – Есть рекорд от «Речного» до «стамески»! Вышел из четырех часов!
Озхар безучастно глядел в лобовое стекло.
– Я вас высажу во-он там, на перекресточке, – весело сказал Шагрон. – Дальше вы уж сами. Шеф так велел.
Ему не ответили.
Едва Озхар и Швед вышли из машины, мрачная аура Питера ударила по ним, свинцом навалилась на плечи, просочилась в каждую клеточку тела, безжалостно придавливая к щербатому асфальту. Дождя на этот раз не случилось, но небо все равно было плотно зашторено низкими тучами, так что свету летних звезд нипочем было не пробиться через эту клубящуюся толщу.
– Ух, йо-о… – Швед даже закашлялся. – Вот это да!
Озхар все молчал, упрямо расправив плечи вопреки давлению Черной Пальмиры. Вся прежняя чернота Питера по сравнению с этим чудовищным прессом казалась ласковым ветерком.
Шагрон что-то тараторил, склонившись к открытой дверце, а потом захлопнул ее, лихо развернулся прямо через осевую и спустя десяток секунд пропал из виду. Затерялся среди красных стоп-сигналов перед ближайшим светофором.
До полуночи оставалось несколько минут.
– Ну что? – с прорезавшимся боевым азартом спросил Швед. – Как добираться будем?
– Пока без магии, – пробурчал Озхар. – Незачем светиться заранее.
И он призывно вскинул руку.
Машина притормозила рядом с ними одновременно со сменой даты.
После езды с Шагроном казалось, что ухоженная «десятка» еле-еле ползет. Трясло немилосердно, каждая кочка отдавалась сначала в позвоночнике, а секундой спустя – в голове. И продолжал давить город: настырно, тупо и докучливо, как застарелая мигрень.
– Швед! – тихо позвал Озхар где-то на полпути к Лермонтовскому.
– А?
– А тебя снова… не поведет? Как в прошлый раз, когда ты молодняк питерский крушить наладился?
Швед сначала напрягся, но потом неуверенно возразил:
– Так у нас же защита теперь… не то что раньше.
Озхар некоторое время молчал.
– Ладно. Ты того… смотри, держи себя в руках. Не сорвись.
– Не сорвусь, – пообещал Швед.
И изо всех сил постарался поверить себе.
Сразу за Египетским мостом они вышли. Озхар расплатился тем, что нашлось в кармане, – нашлась сотня евро. Русских рублей, понятное дело, ни у кого уже не осталось. Хозяин «десятки» сильно повеселел и умчался в сторону Садовой.
– Ну что, Швед? – сказал Озхар странно напряженным голосом. – Как в Ялте?
– Как в Ялте, – эхом отозвался николаевец. – Веди!
И они пошли. Свернули во двор, вошли в подъезд с сумасшедшей нумерацией и поднялись на второй этаж. Озхар постучал, поскольку звонок молчал, как рыбка в банке.
Дверь открыла одна из девчонок Тамары – коротко стриженая и рыжая, неуловимо похожая на Марлен Жобер в «Пассажире дождя». При виде визитеров лицо ее вытянулось, она инстинктивно отпрянула и попробовала защититься простеньким щитом. Но девчонку никто и не думал атаковать.
– Добрый вечер, – негромко поздоровался Озхар. – Тамара есть?
– Д-добрый… – пробормотала девчонка. – С-сейчас…
Она снова выглядела сильнее, чем вне Питера. На уровень, а то и все два. Сейчас – не ниже приличного третьего.
Дверь захлопнулась. Озхар и Швед терпеливо ждали – около минуты. Затем дверь медленно-медленно отворилась, слабо скрипнув давно не знающими смазки петлями, и на пороге возникла Тамара. Бледная, с распущенными по плечам волосами.
– Здравствуй, Тома, – поздоровался Озхар дрогнувшим голосом.
Она смотрела на Озхара так, словно силилась вспомнить – кто он? Что их связывает? Долго смотрела. Потом тихо спросила, произнося каждое слово по отдельности:
– Зачем? Ты? Пришел?
– За тобой, – просто ответил Озхар. – Тебе не место в этом мертвом городе. Пойдем, я отвезу тебя в Москву. Или в Одессу.
– Нет, – Тамара яростно замотала головой, отчего ее грива всколыхнулась, будто диковинное черное пламя. – Мое место тут! Приехал мой отец.
– Отец? – Озхар знал, что бьет по больному, но именно это сейчас и было нужно – встряхнуть ее, разбудить от наркотического дурмана Черной Пальмиры. – Или тот, кто надругался над твоей матерью?
Тамара вздрогнула. На секунду даже показалось, что она стала прежней, но тут дверь приоткрылась шире, и за ее спиной вырос высокий человек в длинном халате. От него пронзительно веяло Силой.
Странно, но Ямаец не был темнокожим. Скорее он походил на хорошо загорелого европейца. Но стоило взглянуть на него через сумрак, и все встало на свои места: там он был еще выше и смуглым, как шоколад. Десятки тонких косичек выбивались из-под смешной кепки, похожей на английский цилиндр с козырьком. Кепка была надета криво, козырьком в сторону, и сплошь испещрена непонятными письменами и знаками, однозначно магическими. Халат во многих местах украшали пришитые кости, скорее всего, птичьи. На шее болтался амулет – высушенная куриная лапка. Точнее, петушиная – ясно просматривалась длинная кривая шпора.
– Уй-йа! – басом сказал ямаец и присел, чуть разведя руки в стороны, – насколько позволял узкий коридор. – Пусть входят, дочь!
Озхара и Шведа словно кто-то в спины пихнул, одновременно спеленав по рукам. Ноги с грехом пополам двигались. Ямаец с Тамарой отступили вглубь коридора, в большую комнату.
– Нам пригодится их сила, дочь, – продолжил Ямаец тем же низким голосом.
Швед успел скосить глаза, перед тем как его впихнули в комнату с алтарем. За горе-столом в виде телевизионной коробки с неправдоподобно серьезными лицами сидели девчонки – не все, лишь пятеро, включая открывшую дверь рыжую. Озхар глядел только на Тамару, на ее постепенно утрачивающие плавность движения и разгорающиеся глаза.
Дверь с грохотом затворилась.
– С кого начнем, дочь? – спросил Ямаец.
– С этого, – Тамара указала на Шведа. – Его я оставлю на потом…
И посмотрела в глаза Озхару.
Так глядят вампиры на жертву за пять секунд до укуса.
Швед расслабился и попытался уйти на второй слой сумрака, но его моментально выдернули обратно, словно нашкодившего кота из-под дивана.
Ямаец мигом оказался перед ним с огромным крючковатым клинком в руке наподобие виденных когда-то в музее Египта. Кажется, египтяне использовали похожие инструменты для трепанации перед мумифицированием – такой серп и ножом-то не назовешь. Швед с ужасом скосил глаза, потому что ноги перестали его слушаться тоже.
Но Ямаец пока всего лишь распорол и с треском разодрал на Шведе рубашку. Та же участь постигла и шорты вместе с трусами. За какие-то пять секунд Швед оказался совершенно голым. И лежащим на алтаре – холодном, как и все в сумраке.
Ямаец с Тамарой пребывали полупогруженными в сумрак: их было видно и из первого слоя, и из обычного мира. Видимо, те, кому Питер казался комфортным, иначе не умели. Или не хотели.
Как следует запаниковать Швед даже не успел: в комнате загрохотало. Добротно так, качественно. То есть грохотало в обычном мире, в сумрак доносились только басовитые отголоски. Открылось сразу два портала: Темный и Светлый. Из первого в комнату шагнули Завулон и Лайк, из второго – Гесер и фон Киссель. Кроме того, появились еще Совиная Голова и Хена, но откуда – Швед не понял.
«Ну слава Тьме! – облегченно подумал Швед. – Вот и тяжелая артиллерия! Не заставила себя ждать…»
– Доброй ночи! – просипел Совиная Голова и вытаращился по своему странному обыкновению на Ямайца.
Ямаец хищно оскалился и ушел уровнем ниже. На этот раз – целиком. Все, кроме Хены и Шведа, ушли туда же. Озхар тоже. Но ненадолго, спустя секунд десять все вернулись обратно.
– Не трепыхайся, Ямаец (судя по всему, прозвище к тамариному папаше успело прочно прилипнуть), – посоветовал Гесер. – Сил у нас более чем достаточно.
Ямаец гневно сверкнул глазами:
– Да? Ты так считаешь?
И щелкнул пальцами – похоже, подал знак Тамаре. Та знакомо развела руки и вскинула глаза к потолку. Но потолка она не видела: только бездонно-смоляное небо сумрака над Санкт-Петербургом.
А мгновением позже из алтаря вырвался сноп голубоватого света, отшвыривая Шведа в дальний угол. Швед влип в стену и амебой сполз на прохладный пол; Хена предупредительно подвинулся, освобождая место.
– Не дури, Ямаец, – Гесер остался спокойным. – Все равно ведь размажем.
Тот словно не слышал; он разглядывал Завулона, который, сунув руки в карманы брюк, привалился к стене и тоже не пойми где находился: не то на первом слое сумрака, не то вообще вне сумрака.
– Ну об этом Чингачгуке я молчу, – сказал Ямаец хрипло, скользнув взглядом по Лайку. – Но ты, Завулон! Что с тобой случилось? Ты теперь якшаешься со Светлыми?
– Лучше уж со Светлыми, чем с тобой, – невозмутимо парировал Завулон. – К тому же в данный момент я не столько со Светлыми, сколько с Инквизицией. А Светлые – так, бесплатное приложение.
Гесер при этом скептически хмыкнул, но уточнять ничего не стал.
В комнате билась и вибрировала Сила – громадная Сила, способная и на великие разрушения, и на великое созидание. Только непохоже было, что кто-либо намеревается употребить ее на созидание.
– Хватит, Ямаец, – вмешался Совиная Голова. – Никто не позволит тебе хозяйничать в этом городе. Мы прокололись пару раз по незнанию, но теперь у нас информации более чем достаточно. Твои фокусы с куклами больше не пройдут.
– Это мой город! – выкрикнул Ямаец яростно. – Я будил его двести лет! Думаешь, я так просто отступлюсь? Брошу все и отступлюсь?
– Видишь вот это? – Совиная Голова показал ему что-то – видимо, амулет или некрупный артефакт. – Ничего не напоминает? От тебя, от нее и от алтаря вообще ничего не останется. Решай.
– Попробуй, Дункель! – ощерился Ямаец. – Ты представляешь, чем это чревато. Но я тоже кое-чего припас в рукаве! Ну же! Давай! Поглядим, кто на что способен!