Отвечать Швед даже не пытался. Вопросы падали в пустоту один за другим; падали, чтобы отдаться эхом в чьих-нибудь душах. А мир оставался таким же неправильным и несправедливым, каким представлялся в далеком детстве, когда кому-то позволено почти все, а прочим – только то, что делать меньше всего хочется. Желанное же, по обыкновению, под запретом. Почти для каждого – исключение составляют лишь те, кто менее всего этого заслужил.
Потом Швед решил, что ноет и жалуется, и расстроился еще сильнее. А заодно решил изгнать из головы вообще все мысли до единой и просто раствориться в музыке. Тем более что на затянутой дымкой земле проступили привычные контуры древнего Киева, а в наушниках зазвучала хорошо знакомая песня.
Белый снег, серый лед
На растрескавшейся земле.
Одеялом лоскутным на ней —
Город в дорожной петле,
А над городом плывут облака,
Закрывая небесный свет.
А над городом – желтый дым,
Городу две тысячи лет,
Прожитых под светом Звезды
По имени Солнце…
Самолет заруливал на посадку. Облаков было немного – во всяком случае, не настолько много, чтобы, взглянув в иллюминатор, Швед не мог рассмотреть город. А кто-нибудь там, внизу, так же легко мог задрать голову и разглядеть над Днепром серебристую птицу.
И две тысячи лет – война,
Война без особых причин.
Война – дело молодых,
Лекарство против морщин…
Эта война почти незаметна. Вот, к примеру, многие питерцы узна́ют о событиях последних недель? О стычке на Марсовом поле и курьезном пленении Ямайца? Ой, немногие…
…И согрета лучами Звезды
По имени Солнце…
Звезда по имени Солнце заглядывала в иллюминаторы лайнера, бросала подвижные зайчики на обшивку, на противоположные ряды кресел. Пассажиры жмурились.
И мы знаем, что так было всегда,
Что судьбою больше любим,
Кто живет по законам другим
И кому умирать молодым.
Он не помнит слово «да» и слово «нет»,
Он не помнит ни чинов, ни имен.
И способен дотянуться до звезд,
Не считая, что это сон,
И упасть, опаленным Звездой
По имени Солнце…
Неправда, Виктор. Города помнят и слово «да», и слово «нет». Они вообще многое помнят. Скорее всего, ты это знал. Иначе почему не спел обычным людям четвертый куплет? Тот, который теперь доступен лишь в сумраке?
И вот город зажигает огни,
Огни – это наши глаза,
Город знает нас в ясные дни,
Город помнит нас даже в слезах.
И за эти две тысячи лет
Он к огням наших глаз привык,
Он не делит на своих и чужих,
Для него мы все только на миг
Задержались под светом Звезды
По имени Солнце…
– Вставай, – Лайк похлопал Шведа по плечу. – Прилетели.
Швед выключил плеер и снял наушники.
Их встречали Ефим с Платоном Смерекой. Уже в лимузине Лайк, по сложившемуся обычаю со стаканом вермута в руке, подозрительно отстраненно поинтересовался у Шведа:
– Ты сам-то хоть понял, что натворил?
– В каком смысле? – решил уточнить Швед. А то мало ли что Лайк имеет в виду.
– Ты ведь Ямайца опозорил на весь мир. Уделал его без магии.
Швед насупился:
– А что мне оставалось?
Опорожнив одним глотком сразу полстакана, Лайк задумчиво прокомментировал:
– Между прочим, ты единым махом подвел черту под одним из старых теоретических споров. Кое-кто долго ратовал за неполное погружение в сумрак. Так действительно и магией пользоваться можно, и силы не настолько теряешь. Но зато любой, даже простой человек, не Иной, может без труда хватить тебя по затылку чем под руку подвернется.
– Шеф, – угрюмо спросил николаевец. – Я что-то не пойму, ты меня осуждаешь или же одобряешь?
Шереметьев подавил глубокий вздох:
– Взять Ямайца без грохота и потерь ты, безусловно, помог. Так что скорее одобряю.
Разговору молча внимал Ефим – перебивать он, конечно же, не решался.
– Я вижу, ты домой хочешь, – обратился Лайк к Шведу. – Езжай, отлежись. Платон! Через вокзал, пожалуйста!
И – тише:
– Николаевский как раз через сорок минут.
– Спасибо, – пробормотал Швед. Домой ему и правда хотелось.
Киев проплывал за тонированными окнами.
Перед вокзалом Швед пожал протянутую шефом руку, кивнул Ефиму и вышел.
– Я найду тебя через недельку, – сказал Лайк. – Будет большой разбор полетов.
– Угу. Пока.
Дверь почти бесшумно захлопнулась, и лимузин укатил.
Последние часы Шведа захлестнуло странное и не очень приятное чувство ненатуральности происходящего. Наверное, он просто устал. А может, только утром развоплощенный Питер высосал из него слишком много моральных сил. Возможно. Все возможно.
Не хотелось ничего – даже морочить публику на вокзале. Вместо этого Швед честно выстоял очередь у кассы и взял билет обычным порядком, будто и не Иной.
На николаевском поезде редко ездят в СВ, поэтому билеты есть всегда. На всякий случай Швед взял два билета – а то еще попадется какой-нибудь докучливый попутчик…
Купив в дорогу неизменной «Оболони», Швед засел в купе. Он чувствовал, что скоро просто свалится и заснет. Однако предстоял еще один разговор – с тем, с кем Швед меньше всего ожидал.
Спустя примерно полчаса и двух бутылок «Соборного» в дверь очень корректно и вежливо постучали.
– Да! – недовольно отозвался Швед, полагавший, что это какие-нибудь торговцы газетами или, может быть, проводница.
Дверь уехала вбок, и на пороге возник моложавый парень, бесспорно – Иной.
– Добрый вечер, Дмитрий, – доброжелательно поздоровался гость. – Пожалуйста, пройдемте со мной, с вами хотят поговорить.
– Кто? – удивился Швед.
– Сейчас узнаете.
Парень обезоруживающе улыбнулся, что Шведу крайне не понравилось: гость был Светлым.
Но идти все же пришлось.
Войдя в купе через одно от своего, Швед форменным образом оторопел: за столиком сидел не кто иной, как Шиндже, Судья Мертвых.
– З… Здравствуйте… – пробормотал обескураженный Швед.
– Здравствуйте, молодой человек. Садитесь… Вот вы, значит, какой. Громовержец с подсвечником.
Швед осторожно присел на полку почти напротив Шиндже.
Тот выглядел очень буднично – пенсионер пенсионером, только сетчатую шляпу свою снял, сейчас она висела на крючке над выключателем. Парень-Светлый, к слову, в купе входить не стал – остался снаружи и затворил дверь.
Шиндже некоторое время внимательно изучал Шведа, тот даже смутился.
– Да, – вдруг сказал Шиндже, как выяснилось – отвечая на незаданный вопрос, – Озхару придется уйти из Дозора. Собственно, в данный момент он примеряет балахон инквизитора.
Швед озадаченно взглянул на старого Иного:
– Озхара берут в Инквизицию?
– А почему нет? Совиная Голова не имеет привычки разбрасываться ценными кадрами. И девочку тоже, скорее всего, возьмут – когда закончится расследование.
– Но… Озхар ведь предал Тьму…
– Какое до этого дело Инквизиции? – пожал плечами Шиндже. – Тьма, Свет… Все это – не более чем условности. Свет легко становится Тьмой, когда начинает преследовать собственные интересы.
– А Тьма?
– А Тьма так же легко становится Светом, когда не преследует свои. Просто интересов у Иных, помимо своих собственных, куда больше, нежели у обычных людей.
– А Инквизиция…
– А Инквизиция просто следит, чтобы этот раскрученный волчок не прекратил вращаться. Если прекратит – упадет, и это будет действительно страшно. Только это и держит Инквизицию, а через нее и Дозоры, на плаву. Если так называемое добро прекратит сражаться с так называемым злом – мир закончится. Просто закончится, как фотография, застынет. Инквизиции интересно, чтобы мир выжил. А кто в текущий момент именуется добром, кто злом – какая разница? Вопрос только в том, чтобы волчок вращался, а так называемая борьба – происходила. Ты поймешь это… потом. Когда повзрослеешь. И если тебе покажется, что волчок падает, – станешь инквизитором.
Швед интуитивно почувствовал, что сейчас время задавать любые вопросы, – Шиндже ответит.
– Почему же вы инквизитором так и не стали?
– Потому что я уже достаточно взрослый, дабы понять: этот волчок никогда не упадет. Он просто не умеет падать. И когда ты в очередной раз повзрослеешь, когда поймешь, что волчок не падает, ты уйдешь из Инквизиции.
– Куда?
Шиндже тихо засмеялся, запрокинув голову.
– К следующему волчку. Он ведь в мире Иных далеко не один. Мы живем в относительном равновесии. Но идеал – это не равновесие, а гармония. Я думаю, ты чувствуешь разницу, Дмитрий по прозвищу Швед. Ладно, иди, спи, я увидел все что хотел. Прощай.
– До свидания, – пробормотал Швед, вставая.
Этот эпизод стал достойным завершением калейдоскопической ночи и последовавшему за ней такому же дню. Швед добрался до купе, рухнул на полку и действительно крепко уснул. Мертвецки.
Примерно в это же время в «Виктории» Лайк и Симонов допивали вторую бутылку «Кутузова».
– Значит, порешили Черную Пальмиру, – довольно заметил Симонов, разливая коньяк по шарообразным бокалам. – Жаль, без меня.
– Черная Пальмира еще покажет свое лицо, Игорь, – угрюмо напророчил Лайк. – Вот увидишь.
– Я знаю. Но надеюсь, что она покажет свое лицо не нам.
(c) май 2002 – февраль 2003
Николаев – Москва
В романе использованы тексты групп «Беломорс», «Ария», «Кино», а также микрорассказ Леонида Евдокимова (Сахалин) о цыпленке по Лейбницу и Шопенгауэру.