– Как вы меня нашли?
– Это было нелегко, – отозвался я.
– С вами кто-нибудь есть?
– Нет.
Я буквально видел, как вращаются в его голове колесики. Я увидел, как на мгновение его охватила паника. Я увидел, как он всерьез обдумывает, не убить ли меня. Я увидел, как он усилием воли заставляет себя успокоиться, а мозг, перебрав возможные варианты, принимает решение воздержаться от силовых действий. Он кивнул.
– Чего вам нужно?
– Плащаницу.
– Нет, – сказал он, и в голосе его прозвучала нотка досады. – Я только сейчас ее привез сюда.
– Я видел, – кивнул я. – Кто эта девушка?
Лицо его утратило всякое выражение, и он не ответил.
– О'кей, Марконе, – сказал я. – Вы можете вернуть мне Плащаницу, или вы можете объяснить все это полиции, когда они приедут сюда с обыском.
– Вы не можете, – ровным голосом возразил он. – Вы не можете делать это с ней. Это может ей угрожать.
Взгляд мой расширился.
– Так она ваша?
– Я убью вас, – произнес он все тем же ровным голосом. – Если вы хотя бы дышать будете в ее направлении, я вас убью, Дрезден. Своими руками.
Я ему поверил.
– Что с ней? – спросил я.
– Постоянное вегетативное состояние, – буркнул он. – Кома.
– Вы хотели вылечить ее, – тихо предположил я. – Поэтому и украли Плащаницу.
– Да.
– Я не уверен, что это действует именно так, – заметил я. – Это ведь не так просто, как, скажем, лампочку включить.
– Но может и сработать, – возразил он. Я пожал плечами:
– Может и сработать.
– Я попробую, – сказал он. – Это все, что у меня есть. Я оглянулся на окно и помолчал немного. Потом принял решение.
– Три дня, – сказал я. Он нахмурился:
– Что?
– Три дня, – повторил я. – Это магическое число. И – предположительно – именно столько времени Христос лежал, завернутый в нее. Через три дня – точнее, три рассвета, – вы будете знать, поможет она или нет.
– А потом?
– А потом Плащаницу, обернутую в простую упаковочную бумагу, вернут отцу Фортхиллу в церковь Святой Марии Всех Ангелов, – сказал я. – Никаких записок. Ничего. Просто вернут, и все.
– А если нет, вы расскажете о ней.
Я покачал головой и встал.
– Нет. Этого я делать не буду. Придется довериться вам.
Он пристально посмотрел на меня, потом выражение его лица немного смягчилось.
– Хорошо.
Я оставил его там и уехал.
Когда мы только познакомились с Марконе, он обманом заставил меня заглянуть в его душу. Подробностей я тогда не узнал – только то, что у него имеется тайна, и эта тайна дает ему столько воли и внутренней силы, сколько нужно, чтобы править одной из крупнейших преступных империй в стране. Что-то такое, что заставляет его быть безжалостным, практичным, неотвратимым.
Теперь я знал, что это за тайна.
Марконе был и остался паршивой овцой. То преступное государство, которым он правил, строилось на боли и людских страданиях. Возможно, он делал это и из благородных побуждений. Я мог понять такое, но это ничего не меняло. Благие намерения Марконе только мостили новую полосу на дороге в ад.
Но, черт подери, ненавидеть его я тоже не мог – ведь я не знал, не сделал бы я такой же выбор, окажись я на его месте.
Ненавидеть проще – но мир не прост. Мне было бы проще ненавидеть Марконе.
Не мог я этого – и все тут.
Несколько дней спустя Майкл устроил прощальный обед по поводу Саниного отъезда – теперь, когда Плащаницу вернули отцу Фортхиллу, ничто не мешало молодому рыцарю возвратиться в Европу. Меня тоже пригласили, поэтому я побрился, пришел и умял сотни полторы гамбургеров. Покончив с гамбургерами, я зашел по делу в дом, но задержался, чтобы заглянуть в прихожую.
Саня сидел в кресле и с несколько озадаченным видом смотрел на телефон.
– Опять, – сказал он.
Рядом с ним сидела на диване, закинув ногу на ногу, Молли. На коленях ее лежала телефонная книга, из которой торчал листок бумаги – я узнал в нем список покупок, забытый мною в домике на дереве. Выражение лица ее оставалось совершенно серьезным, но в глазах плясали чертики. Она подчеркнула строчку в телефонной книге красным карандашом.
– Как странно, – сказала она и продиктовала еще один номер.
Саня набрал его.
– Алло? – произнес он в трубку. – Алло, сэр. Не могли бы вы сказать, продается ли у вас табак «Принц Альберт» в бан... – Он снова зажмурился, потом повернулся к Молли. – Опять повесили трубку.
– Жуть, – согласилась Молли и подмигнула мне.
Я вышел, пока не начал хрюкать от сдерживаемого смеха. В палисаднике перед крыльцом играл в траве маленький Гарри. Наверное, считалось, что сидевшая в прихожей старшая сестра присматривает за ним.
– Привет, парень, – окликнул я его. – Не играл бы ты здесь один. А то обвинят в аутизме, не успеешь и опомниться.
Что-то негромко звякнуло в траве рядом с маленьким Гарри. Он подскочил от неожиданности и тут же потянулся к этому.
Я запаниковал и, опередив его прыжком, которому позавидовала бы иная лягушка, накрыл маленькую серебряную монетку ладонью. Руку кольнуло, как электрическим разрядом, и я вдруг испытал ощущение, словно кто-то неподалеку проснулся после долгого сна и потягивается.
Я поднял взгляд и увидел на улице у калитки машину с опущенным со стороны водителя стеклом.
За рулем сидел, лениво улыбаясь, Никодимус.
– Увидимся, Дрезден.
Он тронул машину с места и уехал. Я отнял дрожащую руку от монеты.
Потемневший знак Ласкиэль лежал в траве у меня перед глазами. Я услышал за спиной скрип открываемой двери и, повинуясь инстинкту, сцапал монету и сунул ее в карман. Оглянувшись, я увидел Саню – он стоял на крыльце и, хмурясь, смотрел на улицу. Он принюхался, раздувая ноздри, подошел ко мне и принюхался еще раз. Потом опустил взгляд на ребенка.
– Ага, – пророкотал он. – От кого-то у нас попахивает. – Он взял мальчугана на руки и несколько раз подкинул в воздух, от чего тот восторженно завизжал. – Не будете возражать, Гарри, если я украду вашего приятеля на минутку?
– Валяйте, – кивнул я. – Я все равно собирался уходить. Саня улыбнулся и протянул мне руку. Я пожал ее.
– Приятно было с вами работать, – сказал он. – Что ж, возможно, еще увидимся.
Монета в кармане казалась ужасно холодной и тяжелой.
– Угу. Очень даже возможно.
Я ушел с обеда, не попрощавшись, и направился прямиком домой. Всю дорогу кто-то едва слышно нашептывал мне на ухо всякое... разное. Я заглушил это громким, не слишком музыкальным пением и принялся за работу.
Десять часов спустя я отставил в сторону лопату и заступ и окинул критическим взглядом двухфутовую яму, которую вырыл, продолбив бетонный пол своей лаборатории. Шепот у меня в голове сложился в роллинговскую «Жалость к Дьяволу».
– Гарри, – шептал вкрадчивый голос.
Я бросил монетку на дно ямы. Потом положил туда же стальное кольцо дюйма три в диаметре – так, чтобы монета лежала в самом его центре. Коснувшись кольца пальцем, я пробормотал заклинание, и шепот разом стих.
Я вылил в яму два ведра цементного раствора и заровнял так, чтобы верх ее был вровень с полом. Потом поднялся из лаборатории и закрыл за собой люк.
Мистер подошел ко мне, требуя толики внимания. Я плюхнулся на диван, и он разлегся пузом кверху у меня на ногах. Я погладил его, глядя на стоявшую в углу трость Широ.
– Он сказал, я должен жить в мире серых. И чтобы я верил сердцу. – Я почесал Мистеру его любимое место за правым ухом, и он одобрительно мурлыкнул. Что ж, хотя бы на мгновение Мистер согласился, что сердце у меня настроено как надо. Впрочем, возможно, он не совсем объективен.
Подумав немного, я взял трость и полюбовался гладкой, отполированной временем деревянной поверхностью. Энергия «Фиделаккиуса» чуть покалывала кончики моих пальцев. На ножнах темнел один-единственный японский иероглиф. Когда я спросил у Боба, что он означает, тот перевел это одним словом: «Вера».
Не дело слишком упорно цепляться за прошлое. Нельзя прожить всю свою жизнь, оглядываясь. Нельзя, даже если ты не видишь, что ждет тебя впереди. Все, что можно делать, – это тянуть свою лямку и стараться верить, что завтра будет то, что будет, даже если ты и ожидал другого.
Я снял с каминной полки фотографию Сьюзен. Я убрал ее и открытки в конверт из коричневой крафт-бумаги. Я снял с полки маленькую коробочку с обручальным кольцом, которое предлагал ей и от которого она отказалась. А потом засунул все это в шкаф.
Я положил доставшуюся от старика трость на каминную полку.
Возможно, есть на свете вещи, которые просто не могут существовать вместе. Ну, скажем, вода и масло. Или апельсиновый сок и зубная паста.
Я и Сьюзен.
Что ж, завтра будет то, что будет завтра.