Ошибаешься ты, дружище Питон. И сильно. Думаешь о людях много лучше, чем они есть…
— Лен… позвал Питон.
К моему удивлению — вышла та самая девица. Вызывающе на меня смотря, облокотилась на ограждение лоджии.
— Это еще зачем…
— У нас такие правила, брат. Всегда должен быть свидетель. Вдруг я тебе на всех настучу? А тут — вопросов нет.
— А ее зачем?
— А она меня ненавидит. Правда, Ленок?
Она фыркнула и отвернулась.
— Ладно. Уши есть, ж… есть, остальное — бесплатное приложение. Зачем меня нашел, друг?
— Дело есть.
— На миллион баксов?
— Подешевле.
— Тогда извини…
— Эй, Питонище, — сказал я, — а ты не думаешь, что я так же нужен обществу, как и ты?
— Это как?
— Ты — по теме светлого будущего. Я — беспощадного настоящего…
Питон осознал. Фыркнул.
— Ты знаешь, пути наши разошлись.
— На одной земле живем.
— Короче. Чего надо?
— Презика американского взорвали — в курсе?
— Ага.
— Да не «ага», а так точно. Ты в теме, выходы имеешь. Перетри вот по этим конторам и персонажам. — Я протянул листок бумаги, отпечатанный на компе в интернет-салоне, в который я до этого не заходил и никогда больше не зайду.
— Это кто?
— Пробить надо. Кто под кем ходит. Конкретно. Дальше займусь я.
— А сам что, не можешь? За тобой же система.
— Ее за мной никогда не было. Ты это знаешь. Я был одиночкой, одиночкой и останусь…
Питон с сомнением посмотрел на бумажку. Затем, вытянув руку, медленно разжал пальцы. Бумажка спланировала в темноту.
— Напрасно.
— А чего так? Может быть…
— Там, в гостинице, русских людей в куски порвало, Питон. Тех самых, которых мы защищали. Или тогда все фуфло было? Скажи так — и я уйду.
Питон скривился.
— Да не фуфло, но…
— Без «но», — жестко сказал я, — война идет. Третья террористическая. Этим до глубокой двери, кто ты. Какой ты. Они едины, монолит. Ты сам видел. И тот, у кого один раб, и тот, у кого их десятки, — они все один народ. Не будем такими же — сгинем. Я тебя уговаривать не буду. Но и помогать — не помогу в случае чего. Когда тебя и твоих мальцов, которые тебе поверили, резать будут — вспомнишь, о’кей?
Питон плюнул в темноту.
— Дерьмо ты.
— Я знаю. Итак?
— Ладно, давай.
Я достал второй, точно такой же листок. Надо бы найти первый… да неохота шариться. Но все равно выйду, посмотрю — может, и найду.
— Думай башкой, друг. Сейчас не те времена. Возьмемся за руки, друзья, чтобы пропасть поодиночке.
— Да пошел ты… — Питон скрылся с балкона.
Хоть он меня и не любит, но знаю — сделает. У них — антифа — своя свадьба. У нас своя. Они леваки, я правак… наверное. Но судьба у нас одна, как я и сказал. Когда придут эти — они не будут разбирать, кто прав, а кто нет — это для них вообще не имеет смысла. Для них есть свои и есть чужие. И ничего кроме этого.
Ладно…
Тут я заметил, что девушка не ушла. Наоборот — она повернулась и в упор смотрела на меня, подсвеченная светом из комнаты. Красивая…
— Сколько тебе лет? — спросил я.
— Тебе какое дело?
Я пожал плечами:
— Да никакого…
Девушка подумала. Потом сказала:
— Кое-кто из ваших был с нами. И на Болоте, и дальше.
— И что?
— Как ты можешь защищать эту власть? Они же… — Она задохнулась, не в силах подобрать слова…
— Давай так. Что тебе сделала власть? Конкретно?
Она зло зыркнула на меня.
— А что, надо сопротивляться, только когда сделали конкретно что-то лично тебе?
— Я полагаю, что надо сопротивляться чему-то конкретному. Точнее — кому-то конкретному. Вот вы воюете против государства. А государство — это кто?
Она пожала плечиками:
— Менты. Прокуроры.
Я рассмеялся. Искренне, хотя и не прекращая следить за тем, что происходит в комнате.
— Менты? Я тебя умоляю. Кто они такие? Часть из них — еще мальчишки, из какого-нибудь депрессивного сельского района, которым иного хода в жизни нет, вот они и поступают на ментов, потому что на юрфак им не поступить. А тут и форма, и степуха какая-никакая, и трудоустройство. Чего с ними воевать, они сами всего боятся. Часть — это такие б… на которых клеймо ставить некуда. Для них ксива — как волшебная палочка, а должность — способ стать миллионером к сорока. Если до того не посадят. Государство — да срать они на него хотели. Есть и правильные… только мало их. Не терпит их система. В прокуратуре то же самое. Так с кем ты борешься?
…
— Я скажу кое-что про тех, кто борется с государством. Большинство из них — просто бздуны. Понимаешь — воевать с государством безопасно и в то же время относительно круто. У нас в обществе обиженку всякую любят. Как же — от государства пострадал. Хотя на том же Болоте, когда вас дубинками дуплили, я бы тоже дубинку взял да приложился пару раз. Чтобы дурь выбить. А вот бороться с ресторатором Ахмедом, который кафешку купил и там точку сделал, или таджиком Абидуллой, который соседнюю квартиру купил, и теперь в подъезде от нариков не протолкаться, — это совсем другие расклады. Это же надо конкретно что-то делать. Собираться, обсуждать, заявы писать, идти их относить, участкового пинать. А тот же Абидулла нариков может нанять — они тебе машину спалят, а то и нож в брюхо. Это тебе не с государством воевать, тут конкретно подставляешься. Свою любимую пятую точку.
Девица захлебнулась от возмущения.
— Да… как ты можешь? Ты что, не знаешь, сколько политзаключенных по тюрягам сидит? Тебе сказать?
— Ну да, конечно. Одних с дозой поймали. Других — еще с чем. А ты хоть представляешь примерно, сколько наших, русских, в земле лежит? Кого в Чечне или Дагестане тихо кончили. Кто во время КТО (прим. автора — контртеррористическая операция) лег. Кого на родной улице тихо ножом пырнули. Кто без вести пропал. Хоть представляешь? Нас без ножа режут — а вы х…ей занимаетесь…
— Мы вообще-то тоже боремся.
Я зевнул.
— Ага. Заметил. Ты мне еще скажи, что государство виновато в том, что по всей стране «чехи» неприкаянные гуляют.
— А что — не так?!
— Не так. Во-первых, принцип пролетарского интернационализма, терпимости и толерантности никто не отменял. А он, между прочим, гласит: собака — друг человека. Во-вторых, государство сейчас ничуть не хуже окружающих. В чем-то даже лучше. Не разрешает кучей ипстись, как на Западе, и гомикам ходу не дает. Это уже плюс. Второе — это не государство виновато в том, что на улицах беспредел. Это мы сами. Когда на кого-то из нас наезжают — мы в сторонку, в сторонку и побыстрее домой. Пока и на нас не кинулись. Пока так будет — будет беспредел. А вы еще и масло в огонь подливаете. Ваш Удальцов готов с любым вахом целоваться, лишь бы в жилу. Думаешь, никто ваши мысли не просек, детка? Да на лице написано. Эта власть слишком сильная и устойчивая. Ее не сменить. Тогда надо идти на союз с любой мразью, с любым вахом, с любым сепаратистом, с любой гнидой, только бы сковырнуть власть или сделать ее неустойчивой. А дальше уже и самим за власть побороться — против вчерашних союзников. Только не получится так, солнце мое. Почему — выйди пройдись по улице. Ты думаешь, вот все эти таджики, узбеки, «чехи» — на твои ноги пялятся и что думают? О дружбе народов или о том, как тебя на хор поставить, а потом в зиндан?! Сама себе ответь на вопрос. И пойми, с кем ты, что ты и за что ты.
— Да пошел ты!
В дверях она столкнулась с Питоном. Едва не сшибла его, прорвалась в комнату. Ничего, пусть подумает. Пусть все подумают. Эти антифашники в последнее время думать все-таки стали. Потому что, когда днем борешься за мир во всем мире, а вечером получаешь по репе от упоротых и готовых на подвиги джигитов, ощущаешь некую… когнитивную диссоциацию. Если на клетке со слоном написано: лев — не верь очам своим.
— Политинформацию провела?
— Ага.
— И как?
— Убеждения те же. У тебя что?
— Пока немного. Контора похоронная, которой ты интересуешься, под крышей Сафара Мирзаева. Хотя владелец там русский.
— Еще что? Где основной движняк?
— Рынок. Покровка. Сейчас это основная точка после того, как зачистили Черкизон. Хавала там, оттуда же идет финансирование.
— Подробнее есть?
— Не сегодня.
— Я не тороплюсь. — С этими словами я отсчитал несколько купюр, передал — детишкам на молочишко. Питон взял их… и не стал кидать за ограду балкона. Достал пачку, зажигалку.
— Будешь?
— Нет.
Питон закурил. Пыхнул дымом. Небо было почти свинцовым — но на закате еще горела заря, в летнем небе проявлялись, как на амальгаме, крупные летние звезды…
— Жаль мне тебя, Кабан… — назвал он мой чеченский псевдоним.
— Себя пожалей.
— Не, я серьезно. Ты воюешь, воюешь. А за что? Идеи-то нет. А без идеи это так… одно кровопролитие. Играешь, играешь…
— Это не игра.
— Игра, брат. Игра. Для них — нет, для них это вопрос выживания. А для тебя — игра. Рано или поздно проиграешь — и упокоишься в безымянной могиле. И все. Кто тебя вспомнит?
— А тебя, значит, вспомнят?
— Засулич же помнят?
— Кто помнит — мерчендайзеры сникерсов? Не переоценивай. Ты ошибаешься кое в чем, брат. У меня есть то, что нужно для жизни. Если сама жизнь, хоть какая, но есть. Есть моя вера — моя, личная вера, брат, ни в каком дерьме не растворенная, и в этой вере я отчитываться ни перед кем не обязан. Есть враги — и черт меня побери, это такие враги, ради которых стоит жить. И есть то, что я защищаю. Земля. Это небо. Этот дом. Эта страна. А у тебя, братишка, нет ничего, кроме твоих убеждений и веры в то, что все вокруг неправильно и все надо изменить. И еще дюжина пацанов, которым ты мозг выносишь и которые сгинут ни за что. В лучшем случае — в зоне на перековке, в худшем — у бородатых под ножом, так ничего не поняв. И еще знаешь что?
…
— Людей не изменить. Какие есть, такие и есть. Я просто понял это — и с этим живу. С этим и убиваю. А ты — еще не понял. Но поймешь. Даст бог — скоро.