— «Хаус консалтинг», Мария, слушаю вас…
— Это… Дэниэл… — Он решил не называть своей фамилии, хотя имя назвал подлинное. — Я прибыл из Нью-Йорка на замену…
«Хаус консалтинг» была одной из «крыш» ЦРУ. Официально она занималась продажей систем безопасности американского производства в России, а также содействием российскому высокотехнологичному экспорту в США.
— А, хорошо. Вы уже в Москве?
— Да, я только прибыл и заселился в отель.
— Отлично. Вы знаете, где метро «Белорусская»?
— Полагаю, что найду.
— Наш водитель будет вас там ждать. Черная «Шкода»… — любезная Мария продиктовала русский регистрационный номер машины…
«…Фактом является то, что были люди, которые покорились врагу. Но были и те, которые отказались стать рабами. О первых можно сказать, что они смирились и добровольно вошли в состав Русни. А те, кто выбрал путь джихада и хиджры, переселения в страну правоверных, — они остались свободными и спасли свой иман, свою веру. То же самое происходит и сегодня. Группа сражающихся против неверных всегда была и будет. Нашими духовными предками являются те правоверные мусульмане, которые сражались на пути Аллаха против оккупантов. Многие из них стали шахидами, другие покинули свои дома, чтобы не жить под властью кяфиров. И сегодня мы, муджахеды, являемся наследниками тех, кто во все времена с оружием в руках защищал свою истину…»
На экране ультрабука с титановым корпусом проигрывался видеоролик, очевидно откуда-то скачанный, из общего доступа. На нем мужчина средних лет в камуфляже на фоне черного флага джихада с выписанной на нем белым шахадой и пулеметом на заднем фоне зачитывал текст, постоянно смотря в тот же ноутбук. Текст шел на русском.
«…после падения лжи коммунизма у русских кяфиров нет никакой мало-мальски приемлемой лжи, чтобы обмануть мусульманские народы. Сегодня телевидение, радио, газеты каждый день выдумывают какие-то праздники, торжества, увеселения, стараются высосать из пальца какие-то «ценности» в кавычках и идеалы. Все усилия их брошены на то, чтобы отвратить нашу молодежь от религии Аллаха. Сначала кяфиры пытались насаждать грязь и разврат под видом прогресса и искусства, но молодежь продолжала упорно идти в мечеть. Потом они закрыли мечети, и молодежь взяла в руки оружие. Тогда они вновь открыли мечети и поставили в них имамами лицемеров, которые призывают покориться сатанинской власти…»
Палец начальника антитеррористического сектора станции ЦРУ в Москве нажал на клавишу, останавливая запись.
— Ну, как?
Ефимофф повел плечами. В кабинете работал кондиционер, по американской привычке, он был включен на полную мощность, отчего его пропотевшая рубашка отлипла от тела. Было лето, и в Москве было жарко — почти так же жарко, как в Вашингтоне. Столбик термометра, который здесь был градуирован на европейский манер в градусах Цельсия, а не Фаренгейта, прописался за отметкой «30», это было около девяноста градусов по Фаренгейту.
— Впечатляет. Он читает на русском — очевидно, это обращение адресовано русским?
Начальник контртеррористической секции станции ЦРУ в Москве Берт Тиммонс пожал плечами. Он выглядел как типичный североамериканский бизнесмен в своем легком костюме и галстуке, но немного портил впечатление взгляд — не открытый, как у американцев, а настороженный и подозрительный, бегающий. Еще и рост… обычно американцы высокие, а Тиммонс был много ниже шести футов. Ефимофф отметил про себя, что с ним надо держаться настороже — невысокие мужчины обычно амбициозны и агрессивны.
— Не совсем так. На Кавказе — а именно там это записано — русский язык практически единственный, который знают все без исключения и могут на нем общаться. Они это не признают, но это так. Вы владеете русским?
— Да, свободно.
— А чеченским? Аварским?
Ефимофф отрицательно покачал головой.
— Вот видите. В Лэнгли не понимают… — тут начальник секции запнулся, — не понимали всю серьезность этой проблемы. Россия — вещь в себе. Тут все знают русский — но в то же время сохранены все языки народов, которые когда-либо вошли в состав России. Добровольно или нет — неважно. На Кавказе все население как минимум двуязыкое, они владеют русским и национальным языком, на котором говорят с представителями своего племени. Только в одном Дагестане больше тридцати языков. И у нас нет специалистов по большинству из них — ни одного. Я дал команду скупать все учебные пособия по языкам, какие только удается найти, — но это еще не все. Даже если мы забьем их в машину — сами понимаете, что это будет за перевод. Нужны носители языков, причем такие, которым мы сможем доверять. А это почти невозможно организовать — доверять здесь нельзя никому.
— Говорящие с ветром (прим. автора — история времен Второй мировой. Американцы призвали в армию индейцев и наиболее важную информацию передавали на индейских языках. В итоге — японцы, даже расшифровав сообщения, прочитать их не могли, потому что не знали индейских диалектов), сэр?
— Вот именно.
Ефимофф был немного в курсе происходящего… в конце концов, он получал доплату за знание русского языка. Русский-то они худо-бедно знали, а вот арабский или пушту… Приходилось доверяться местным переводчикам, а те нередко дули в обе стороны, и так совершенно секретная информация уходила к врагу. Или просто искажали перевод. Нужны были специалисты по арабскому, дари, урду, пушту, нахин (прим. автора — дари — афганский диалект фарси, персидского. Урду — основной язык Пакистана. Пушту — язык пуштунов, племен, живущих в Афганистане и Пакистане. Нахин — язык, которому всего сорок лет, он появился среди пакистанских гастарбайтеров, работающих в странах Аравийского полуострова. Это искаженный урду с сильной примесью арабских слов).
Эту проблему так и не решили… а теперь, если только в одном Дагестане больше тридцати языков…
Полный…
— Я все-таки не понял, сэр, к кому он обращался? Это больше программно-политическое заявление, чем конкретные угрозы.
— А вы еще не поняли? К русским он обращался. К русским. Кавказ давно уже радикализован, русские ведут там войну с девяносто девятого года. Но это старая новость. А новая заключается в том, что война все больше и больше выплескивается за пределы Кавказа. В Сирии мы уже видели боевиков из Татарстана, важнейшей провинции (прим. автора — учитывайте тот факт, что говорит американец, он может какие-то вещи называть неправильно)в самом центре России, они там придерживаются умеренного ислама, но молодежь радикализуется все больше и больше. Но самая большая проблема последних двух-трех лет — это русские.
Тиммонс вздохнул.
— Потерянное поколение. Капитализму здесь примерно четверть века, и русские выбрали не самый лучший его вариант, скорее это похоже на времена железнодорожных магнатов и баронов-разбойников (прим. автора — железные дороги в США строили со значительными нарушениями, тогда появились первые олигархи. Бароны-разбойники: например, банкирский дом Моргана, ведущий свою историю от знаменитого пирата Моргана) у нас. Дети росли сами по себе, научить их добру, как-то социализировать было некому. После того как рухнул коммунизм, ничего на замену русские так и не придумали, дети росли вне какой-либо системы координат. А вы знаете поговорку — если ты в двадцать лет не левак, у тебя нет сердца.
— А если в пятьдесят не консерватор — у тебя нет мозгов…
— Вот именно. Эти уроды — выползают из своих нор на Кавказе и пишут свои обращения. Бросают их на Youtube, как раз там сидит все молодое поколение — новости они узнают из Интернета, телевизор почти не смотрят. Так у них появляется целая аудитория, русские чистят Интернет от таких роликов, но не все успевают убрать. Эти твари торгуют надеждой на то, что можно что-то изменить, и обычным стремлением к справедливости, которой здесь очень и очень мало. И так у них появляются сторонники среди русских. Настоящих русских, не имеющих никакого отношения к Кавказу, никогда не живших на Кавказе, не имевших до этого никакого представления об исламе. Они берут себе арабские имена, вступают в бандформирования. А сам понимаешь — если в двадцать лет вы начнете искать справедливости в исламе…
— То никаких «пятидесяти» уже не будет.
Тиммонс снова вздохнул.
— Вот именно, друг. Вот именно.
На экране ноутбука была фотография. Мужчина кавказского типа, молодой. Честное, открытое лицо, какая-то форма.
— Кто это? — спросил Ефимофф, вглядываясь в фото, чтобы получше запомнить.
— Это Юрий Круглов, несколько лет назад. Он ездил в Британию по международному полицейскому обмену, там мы его привлекли к сотрудничеству. Сейчас он майор полиции, занимается этническими преступными группировками в Москве. Работает в спецотделе, так называемой ОРЧ (прим. автора — оперативно-розыскная часть. На самом деле, это просто наименование оперативных подразделений МВД по той или иной проблематике, просто американец об этом не знает), занимается этнической организованной преступностью. Это лучшая наша связь, и начать нужно с него.
— Сэр, вообще-то речь идет о террористических, а не криминальных действиях.
— Вообще это одно и то же, — заявил среднего роста, похожий на пловца парень, который демонстрировал фото Круглова на своем ноутбуке, подчиненный Тиммонса. — Здесь практически все кавказские этнические ОПГ тесно связаны с террористическими группами у себя на родине и финансируют джихад. Это называется — закят. Без него джихад бы прекратился в течение нескольких месяцев.
— Добровольно финансируют? — уточнил Ефимофф.
— Не совсем так. Конечно, если бы у них была возможность прекратить выплаты — они бы это сделали, они не идиоты. Но дело в том, что они, даже находясь в Москве, остаются частью своего народа и не могут отрекаться от него, иначе им просто не жить. Этническое и религиозное единение — это то, что делает их более сильными, сплоченными, позволяет бороться против русской организованной преступности и других этнических группировок, таких, как азербайджанская. К тому же террористические организации оказывают ответные услуги, предоставляя оружие, наемных убийц и п