После обеда — скорее это был ленч, вечерний прием пищи — русский куда-то ушел, сказал, что ненадолго и вернется максимум через час.
Американцы остались его ждать.
Русский, как и обещал, вернулся через час, таща на спине громадный, трехдневный рюкзак и еще в руках — две большие сумки; несмотря на то что они были явно очень тяжелые, нес он их без видимых усилий. Зайдя в холл, он увидел направленный на него пистолет…
— Ты охренела? — спокойно спросил он.
— Имей в виду, я был против этой хрени, — сказал сидевший в глубоком кресле Дэниэл.
— Заткнитесь вы оба, ясно? — Американка была настроена весьма решительно. — Положи сумки в угол. Делай!
Русский с облегчением свалил поклажу. Судя по тому, какой звук раздался, когда сумки коснулись пола, там был отнюдь не мирный груз.
— Что дальше?
— Убери пистолет, пока не поздно! — сказал Ефимофф.
— Заткнись! — Натали не сводила пистолета с русского. — Имей в виду, я тебе доверяю не больше, чем ему. Для меня ты сотрудничаешь с врагом.
— Ты все-таки полная идиотка…
— Заткнись, сказала. Что происходит, парень? И кто ты, на хрен, такой?
— Пошла на…
— Что?!
— Что слышала. Пошла на… — спокойно ответил русский.
— Ты гребаный псих или как?! Вообще-то пистолет у меня. И я хочу получить ответы на некоторые гребаные вопросы.
На самом деле Натали была напугана, и напугана сильно. На ее глазах погибла ее команда в самой страшной из перестрелок, в какие они попадали. Она понимала, что находится в самом сердце враждебной страны, причем страна эта настолько огромна, что просто выбраться из нее — большая проблема. Она понимала, что все пошло не так, и Америка, самая сильная страна в мире, не контролирует ситуацию. И она видела глаза этого русского. Он не боялся ее — совершенно. Она держала его под прицелом пистолета сорок пятого калибра — а ему было плевать на это. Ей не раз доводилось держать человека под прицелом — и это были самые разные люди. В их глазах она видела страх, ненависть, решимость, вызов, даже покорность судьбе. Но никогда она не видела того, что видела сейчас в глазах этого русского. Презрение вперемешку со скукой. Ей казалось, что она — десятилетняя девочка, которая с водяным пистолетом пытается защититься от страшной тени, источника ее ночных кошмаров.
— Положи пистолет, пока не стало хуже, — сказал Ефимофф.
— Хуже, чем сейчас, вряд ли будет, — сказал русский. — Я собираюсь заварить чай. Если хочешь стрелять — стреляй. Посмотрим, как вы выберетесь отсюда без проводника, как пройдете блокпосты. Нас ищут. Они уже пытались меня убить. И не раз. Попробуют еще. Вас они тоже убьют. Потому что вы можете много знать и потому — опасны. Хочешь рискнуть — рискни. Мне давно уже все равно…
И с этими словами русский повернулся и пошел в сторону кухни.
— Стой! Стоять! Стреляю!
Русский, даже не замедлив шага, скрылся на кухне.
— Твою же мать! — выругалась Натали. — Твою же мать, это просто п…ц какой-то!
Служа в специальном подразделении армии США, в спецподразделении первого уровня, единственная женщина среди множества жестких, очень жестких мужчин, она научилась вести себя как мужчина, драться как мужчина, и даже ругаться, когда тебе плохо. Но все-таки она оставалась женщиной, и с этим ничего нельзя было поделать. Впрочем, будь она и мужчиной — вряд ли бы было по-другому. В шахматах был такой термин — цугцванг, когда каждый последующий ход, каким бы он ни был, только ухудшает твою позицию. Усугубляло ситуацию то, что в США люди привыкли играть по правилам и подчиняться — особенно, когда на тебя нацелен пистолет. А в России давно играли без правил.
Ефимофф встал с кресла.
— Дай сюда.
— Какого черта?! Ты вообще на чьей стороне, определись?! Почему ты мне не помог?
— Как именно?
…
— Задумайся над одним очень неприятным обстоятельством, — сказал Ефимофф. — Как вы узнали о месте передачи Мирзаева? И кто были те стрелки, которым было приказано убрать Мирзаева? Пока мы ни на шаг не приблизились к ответу.
— Чушь собачья.
— Пошли… там поговорим.
Они зашли на кухню. Русский уже разливал чай из электрочайника, бросив в большие керамические бокалы по два пакетика чая.
— Все в порядке?! — спросил он.
— Да, — ответил Ефимофф.
— Ни черта не в порядке, — ответила Натали.
— На вашем месте я бы помалкивал, мадам, — ответил русский. — Только потому, что вы женщина, вы все еще живы. Вы дважды угрожали мне оружием — а я обычно не оставляю в живых тех, кто так делает.
Натали вдруг стало обидно — до слез. В «Дельте» — бывало, что на нее орали, но никогда ее так не принижали.
— Ублюдочный шовинист! — сказала она. — Чертов кретин! Тебе не кажется, что ты просто много возомнивший о себе ублюдок?
— Нет, не кажется, — ответил русский. — Женщин не должно быть на войне. Ты не замужем, угадал?
— И что, на хрен, с того? Мне что — продемонстрировать мостик, чтобы ты в меня поверил? Пробежать марафон? Сбить из пистолета птицу? Все это я могу.
— Это не делает тебя солдатом.
— Да? А что делает человека солдатом? Сколько парней он, на хрен, отправил на тот свет? Знаешь, у меня есть личный счет.
— Поздравляю.
— Но это еще не все. По-моему, в твоей стране родилась Людмила Павличенко, верно? Может, она тоже не была солдатом?
Русский отставил бокал.
— Откуда ты знаешь про Павличенко? (прим. автора — в США хорошо знают Людмилу Павличенко. В 1942 году она была отозвана с фронта, имея на своем счету уже триста девять фашистов, и была направлена с делегацией в США и Канаду. В Чикаго, выступая перед местными бизнесменами, она сказала: «Мне двадцать пять лет. На фронте я уже успела уничтожить триста девять фашистских захватчиков. Не кажется ли вам, джентльмены, что вы слишком долго прячетесь за моей спиной?!» Турне принесло ей бешеную популярность, ей подарили «Кольт» и «Винчестер», а певец Вуди Гатри написал песню, которую так и назвал «Мисс Павличенко». Помнят ее и сейчас; в частности, в одном из сериалов аниме ее фамилией названа одна из героинь).
— Знаю. Она была одним из моих кумиров, когда я ходила в школу. Я знала, что мой отец служит, и тоже хотела служить, но офицеры на базе только смеялись. Им было смешно даже тогда, когда я бегала кросс с солдатами и могла сшибить птицу на лету из малокалиберной винтовки. Но я никому, слышишь, никому не позволяю над собой смеяться! *censored*н сын!
Она была близка к тому, чтобы заплакать. Последний раз она плакала на выпускном, когда парень, на которого она положила глаз, предпочел ей одну крашеную сучку, с которой все было проще.
— Не кричи. Если хочешь идти по этому пути — иди. Можешь считать, что ты немного возвысилась в моих глазах. Теперь, если ты еще раз попробуешь наставить на меня пистолет, я тебя убью. Довольна?
— Ни хрена! Что там произошло?
— Там — это где?
— Не уходи от ответа. Там — это в той мясорубке, которую вы там устроили.
— Я устроил?!
— А кто? Я хочу знать.
Русский вздохнул.
— Можешь мне не верить — но я тоже.
Молчание прервал Ефимофф.
— Ты должна знать некоторые вещи, — сказал он. — Я прибыл в Москву для того, чтобы провести неофициальное расследование случившегося. Я получил приказ сделать это и необходимые ресурсы — меня вывели на оперативный центр американской разведки, выведенный за пределы посольства. Первый же информатор, на которого меня вывели, оказался предателем и привел нас в ловушку. Мое прикрытие просто отправили на тот свет…
— Свежо предание, — фыркнула Натали. Она участвовала в миссиях, совмещающих разведку и боевую работу, и знала, насколько велика вероятность предательства информаторов в тех местах, которые заканчиваются на «-стан». Это особенные люди, не такие, как все… в смысле все те, которые там живут. В США, в Европе… вообще в цивилизованных странах — люди сами принимают решения, на чьей стороне стоять, и если они получили деньги, то их обычно отрабатывают. Но не там… там даже прозападный человек, горячо убеждающий тебя в том, что любит Америку, ненавидит исламистов, может в любой момент переметнуться… даже без видимых причин. Например, потому, что какой-то придурок сжег Коран или снял фильм про Пророка Мухаммеда. Это как у леммингов — зов стаи.
Оказывается, и в России так же. С чем всех можно поздравить… русских, американцев… да всех. Похоже, что надежды девяностых, когда казалось, что новый мир будет одинаковым, подчиняющимся одним неписаным законам и, в общем-то, безопасным, — все это чушь собачья. Полная хрень…
— …вот этот парень меня спас. Если бы не он — знаешь, что бы сейчас было? Я лежал бы в подмосковном карьере с пробитой башкой. Эти ублюдки… среди них был ребенок, и ему дали нож… В общем, мы нашли парня, который, по нашим предположениям, подложил взрывчатку, которая рванула в Лэнгли. Мы изъяли его и допросили. И знаешь, что он, на хрен, сказал?
— Что?
— Что с парнем, который привез гроб… разговаривали американцы. Что гроб привезли уже после того, как из американского посольства прибыли люди, чтобы купить его. И он сам это, на хрен, видел через окно.
— Чушь собачья.
— Да, но мы записали это на видеокарту и передали контактеру из посольства. А на следующий день произошло то, о чем ты и сама хорошо знаешь. И на твоем месте я бы не верил никому. Ни своим, ни чужим.
— Кто был контактером? — спросила Натали.
— Сержант морской пехоты Мэтью Звак из безопасности посольства.
…
— Знаешь его?
— Знаю. Он был нашим наводчиком.
— И наверняка погиб.
— Мой наводчик тоже погиб, — сказал русский, — там, на улице. Но этим все не кончится. У нас есть еще экземпляры записи допроса. Надо выбраться из страны и попробовать пустить их в ход. В крайнем случае — даже слить в Ютуб, тогда они не смогут с этим ничего поделать.
— Почему бы не сделать это прямо сейчас?
Русский показал на Ефимоффа:
— Вот он против.
— Я должен сделать все как надо, — сказал Ефимофф. — Эта информация может нанести вред Соединенным Штатам, если попадет в открытый доступ. Но еще больший вред может нанести, если эти ублюдки останутся безнаказанными. В этом деле замешаны наши. Есть человек, который меня сюда послал, и я должен завершить эту миссию и доставить информацию ему. Он сможет ею распорядиться как надо…