– Мистер Инчбальд тебя когда-нибудь бил? – прошептала Лили Бриджет.
– Нет. Бывало, он злился, если покупатели не платили, и бил кулаком по прилавку, но меня никогда не трогал.
– Почему покупатели не платили?
– Не знаю. Они говорили: «Запишите на мой счет, мистер Инчбальд. Запишите на мой счет».
– А что такое «счет»?
– Это листок бумаги, где ты записываешь числа, которые потом складываешь и отдаешь лист покупателю, и просишь заплатить, но он часто говорит: «Все верно, и вопросов нет, мистер Инчбальд, но мне нужно немного времени, чтоб подкопить грошей».
– А что значит «гроши»?
– Это то, чего у него нет, например серебряный шестипенсовик или полкроны. И вот тогда мой приемный отец бил кулаком по прилавку. Он говорил, что от некоторых людей ему хочется выть.
– Но у нас ведь есть твой серебряный шестипенсовик.
– Им мы заплатим за омнибус. Но если мы проголодаемся, то нам придется воровать.
– Или мы можем стащить булочку с сахаром и сказать: «Запишите на наш счет, мистер Инчбальд!»
От этих слов Бриджет хихикнула. Ее писклявый смех прозвучал в темноте так громко, что возница тотчас окликнул лошадь и подвода загремела, затряслась и встала. Бриджет и Лили еще сильнее вжались в мешки с чаем, но через секунду парусину подняли, и желтое сияние фонаря осветило их, и они услышали, как выругался извозчик.
– Отродья Корама, да? – сказал он. – Не вы первые, не вы последние. Теперь мне придется впустую потратить столько ценного времени, чтобы отвезти вас обратно.
– Мы не хотим обратно, – прошептала Лили.
– Не хотите? Не хотите? – сказал мужчина с толстой, как тюфяк, шеей и в картузе, который он заламывал назад, чтобы этот тюфяк не застудить. – Хотите не хотите сколько влезет, но здесь хотениям не сбыться. Не в этом Богом забытом городе.
Медное распятие
Улица называлась Мавритания-роуд. Говорили, что два столетия назад самодержец из Восточной Европы построил здесь дворец, но его сожгли бедняки, жившие подле ворот, и заново дворец так и не отстроили. Сейчас же на его месте стоял ряд покрытых копотью домов, соединенных друг с другом, на некоторых были намалеваны гирлянды букв, заменявшие вывески для мелких торговцев: «Онести и сыновья. Ростовщики», «Гэллап и компания. Сапожники», «Товарищество Гринграсс. Поставляем чистопробный джин».
И уже в самом конце улицы, на последнем здании, вытянутом к чистому небу под почти невообразимым углом, виднелась надпись: «Дом спасения».
Это Белль невольно привела к нему Лили.
Как-то раз, болтая с Лили о прошлом, о хороших работницах и плохих, она заявила:
– Была у меня только одна такая же умелица, как ты. Много лет назад. Не помню ее имя. Что помню – с ней случилась неприятность. Она была религиозная девица и не сумела вынести позора.
– Какого позора?
– Она была не замужем, но понесла. Я разрешила ей остаться и работать на меня. Сказала ей, что я и сама далеко не образец морали. Но ближе к сроку разрешения она ушла. По слухам, дитя она отдала.
Лили молчала. Она смотрела, как Белль берет со стола зеркальце и изучает в нем мазки румян на своем лице, а затем принимается равномернее размазывать их по своей белой коже.
– Как можно жить с самой собой, – сказала Белль, – если решишься на такое?
Раздумья об этом Лили принесла с собой на Ле-Бон-стрит, она легла на узкую кровать и задрожала. На следующий день она подошла к Белль и спросила:
– Вы потом еще видели ту женщину, что не снесла позора?
– Кого? А, ту бедняжку. Нет, больше ни разу ее не видела.
– И не слышали, что с ней стало?
– Только очередной слух, который мне принес один из резчиков – его давно уж нет в живых. Он рассказал, что, кажется, видал ее – или кого-то на нее похожего – в Бетнал-Грин. Пошел за нею следом, хоть и не знал, она ли это, и видел, как она заходит в лавку без приличного крыльца, но только с надписью над дверью: «Дом спасения». С тех пор прошли годы, и мы про нее совсем забыли.
Было тепло – стоял душный пыльный августовский полдень. Лили чувствовала, что лоб ее затянут пленкой пота, а ладони – влажны. Она шагнула к тяжелой на вид двери, на которой висел дверной молоточек в форме медного распятия. Солнце через старый соломенный капор жгло ей затылок. Она окинула взглядом фасады лавок на Мавритания-роуд и заметила, что две старые женщины, стоявшие на пороге у сапожника, пристально за ней наблюдают. В этой части города жила беднота, и женщины в заношенных платьях жались друг к другу и показывали на нее пальцами, будто опознали в ней грешницу, которая явилась сюда в поисках того, что сможет даровать ей искупление.
Лили приподняла распятие двумя пальцами – те были в мозолях от крючков и ранках от игл – и отпустила его. Оно коротко стукнуло, и звук этот сразу же растворился в горячем летнем воздухе. Лили ждала. В Доме спасения стояла тишина. Она отвела взгляд от двери – старухи на крыльце у Гэллапа все еще глазели на нее.
– Туда нужно стучать погромче, – произнесла одна из них.
– Она совсем глухая, – подтвердила вторая.
Глухая? Возможно, она всегда была глуха и не могла услышать волчий вой и плач ребенка, и попросту ушла в ночную тишину?
– Вы не подскажете, как ее зовут? – попросила Лили.
– Там живет миссис Куэйл. Имя ее Френсис. Она говорила нам, что ее назвали в честь святого Франциска Ассизского – она за дур нас, что ли, принимает? Тот святой Франциск был мужчиной. Птичек любил.
– О да, – сказала Лили. – Птиц он любил. Спасибо вам.
Медное распятие раскалилось на солнце – касаться его было очень горячо. Но Лили снова взялась за него и трижды постучала. Спустя миг она услышала скребущий звук, словно по полу волокли соломенную метлу. Затем щелкнул замок, и дверь открылась, и на пороге, мигая от солнечного света, возникла она: довольно низкорослая, но тучная женщина с высоко вздернутой головой – чтобы собственная грузная плоть не мешала ей видеть мир – и в кружевном чепце, прикрывавшем жухлые седые кудри.
Лили представляла ее себе – будь то действительно ее мать – женщиной лет сорока, но этой с виду было около пятидесяти пяти. Она была одета в черное закрытое платье. Учуяв теплый воздух летнего полудня, она сморщила нос.
– Френсис Куэйл? – спросила Лили.
– Для покупателей я миссис Куэйл, если не возражаете. Но заходите, раз уж вы здесь.
В Доме спасения было темно. Единственное окно выходило на Мавритания-роуд, но тяжелые бархатные шторы на нем были задернуты. Освещали комнату лишь две масляные лампы, одна в подсвечнике на стене, другая на прилавке, где вперемешку с местными товарами лежали гроссбухи и счета. Товары – двадцать-тридцать одинаковых Дев Марий из гипса, в синих одеяниях, но с белой пустотой на месте лиц. Френсис Куэйл пристроилась за стойкой прилавка, водрузив себя на высокий табурет. Она взяла одну из Марий и сказала:
– Эти продаются лучше всего. Они легкие – их удобно носить с собой. Вы за такой пришли?
– Нет. Я не знаю… – сказала Лили.
– Простите, что вы сказали, дорогая? Говорите громче. Я слышу одно слово из десяти.
– Ах. Сочувствую вашему недугу. Я пришла, чтобы… просто… просто посмотреть, что тут есть…
– Чтобы искупить грехи? Среди молодых встречаются грешники. Это мы знаем. Осмотритесь, дорогая, и выберите то, что вам подходит. У меня есть амфоры со святой водой из благословенной реки Иордан. У меня есть щепки и кусочки коры пробковых деревьев из Гефсиманского сада. У меня есть римские гвозди – такие же, как те, которыми пронзили руки нашего Спасителя на кресте. У меня есть камни, привезенные из самой гробницы Искупителя. А если ваш грех велик, то, приплатив, вы сможете купить прядь седых волос с благословенной головы святого Петра…
Лили слушала, но стояла не шелохнувшись. Она разглядывала Френсис в тусклом мерцающем свете. Перед ней было недоброе лицо и глаза, которые не горели, лишь бездушно на нее смотрели. Она, конечно же, искала в этих чертах отражение собственных, но поняла, что в комнате слишком темно, чтобы точно увериться хоть в чем-то.
– Что вам показать? – спросила миссис Куэйл.
Покажи мне правду: не ты ли та, что выносила меня в своем чреве, а после отправила на смерть.
Но Лили не ответила, только перевела взгляд на товары, что висели на прибитых к стене крючках: четки, маленькие резные распятия из дерева, кресты из двух лучин, крошечные фиалы на лентах, а на узеньком столе под всем этим рядком стояли гипсовые святые кустарной выделки.
– Волосы, – сказала Лили.
– Что?
– Я бы хотела увидеть волосы.
– Не расслышала вас. Позвольте, я найду свой слуховой рожок.
Френсис Куэйл нагнулась и принялась шарить под прилавком. Марии вздрагивали от ее порывистых движений. Лили взяла одну из них и посмотрела в ее белое лицо. Френсис Куэйл появилась из-под прилавка – с медным рожком в руке – и приложила его узким концом к уху.
– Так-то лучше, – произнесла она. – С возрастом разваливаешься по кусочкам, сначала один, потом другой. Но скажите же, что вам показать.
Сильно пахло ладаном. Плотные шторы защищали это место от августовской жары, но Лили вся вспотела. Ей хотелось вернуться на Ле-Бон-стрит, в свою прохладную кровать, но она приказала себе стоять на месте.
– Волосы святого Петра, – ответила она. – Покажите мне их.
Не отнимая рожка от уха, Френсис Куэйл двинулась в самый темный угол комнаты, где стояла этажерка, полная молитвенников в кожаных переплетах с вставками из слоновой кости. Френсис достала один из них и приложила его к своим тонким губам.
– Клянусь, – прошептала она, – на сей дражайшей книге: то, что я вам покажу, – не подделка.
Свет лампы падал на ряд ящичков, стоявших на столе. Они были из дерева, со стеклянными крышками. И в каждом из них под стеклом лежало по тонкому седому завитку.
– Вот, смотрите, – сказала миссис Куэйл. – С головы благословенного святого Петра. Сохранились спустя все эти века, и знаете почему? Благодаря крови. Святого Петра распяли вверх ногами, поэтому вся его кровь прилила к голове, и напитала волосы, и сделала их сильными навечно.