Лили склонилась над ящичками.
– Как вы их заполучили? – спросила она.
– Вас занимает то же, что и всех. Меня винят в подлоге. Не верят, что кому-то вроде меня достанет отваги или сил, чтобы отправиться в Святую землю на поиски ценнейших реликвий, какие только можно себе позволить. Но Богородица была со мной на всем пути и защитила меня от лгунов и шарлатанов. Вот и все, что вам следует знать.
Лили взяла один из ящичков – на каждом была обозначена цена: пять гиней[7]. Она решила поднести его к свету, чтобы получше рассмотреть прядь. В «Лавке париков» они работали с волосами азиатов и нищих лондонцев, но также с шерстью яка и с мохером. Все это она различала с одного лишь взгляда – этому ее научила Белль. То, что было перед ней, походило на английские волосы, но она не была в этом уверена. Лишь понимала, что здесь явно сплутовали, и удивлялась, как эта персона, которая была – или не была – ее матерью, додумалась до этого подлога и что о ней такой поступок говорит.
Она вернула ящичек на стол и сказала Френсис Куэйл, что купит ту дешевую Марию.
Вернувшись к себе на Ле-Бон-стрит, она с Марией в руках подошла к подвальному окну, откуда внутрь проникало немного света, и принялась рассматривать фигурку. Из-за того, что одеяние Марии было выписано очень тщательно, казалось странным, что лицо ее оставили пустым, но, присмотревшись, Лили начала понимать, что за хитрость провернула миссис Куэйл. Ведь кем являлась Богородица, как не заступницей для всех католиков, и потому представляемой каждой трепещущей душой по-своему? И когда такая статуэтка оказывалась у этих душ в руках, она становилась той самой версией Марии, которую они хотели видеть. И они самостоятельно придавали ей желаемые краски и черты. Рисовали остроконечной кистью темные брови – густые или тонкие, затем губы – уверенно-пунцовые, а иногда и нежно-розовые. А цвет ее лица? Его могли оставить белым, словно мрамор усыпальниц, или придать ему здоровый румянец, а может, и загар, ниспосланный Марии солнцем Иудеи. И вот она являлась перед ними, с лицом, которое они сами даровали ей, с лицом Марии, что жила у них в сердцах.
Эти мысли – или, скорее, догадки – привели Лили к убеждению, что Френсис Куэйл, хоть и наполовину оглохшая, вполне могла быть человеком, который старался просчитывать все наперед и думать о последствиях. Разве не так она повела себя, когда бросила собственное дитя? Она, должно быть, понимала, что не сумеет ежедневно сносить присутствие рядом комочка плоти, который требует так много внимания и заботы и который служит постоянным, неумолчным напоминаем об ее грехе. И потому она запретила себе думать о муках, которые ждут едва рожденное дитя, оставленное на морозе на погибель. Ей просто нужно было от него избавиться, не терзаясь сомнениями о том, сумеет оно выжить или нет…
Но все это были лишь проделки разума Лили, который метался от одной безумной мысли к другой. У нее не было доказательств того, что Френсис Куэйл – ее мать. Она знала лишь историю о падшей женщине, некогда работавшей на Белль Чаровилл, и всей душой надеялась, что ничто в этом мире не связывает ее с лживой и уродливой хозяйкой Дома спасения. В темноте, которая, казалось, навечно поселилась в том месте, Лили так и не сумела хорошенько разглядеть ее лицо, найти в нем что-то похожее на ее собственные черты. Она решила, что нужно прийти туда еще раз и каким-то образом выманить миссис Куэйл на свет.
Днем Лили работала у Белль, поэтому следующий визит Френсис Куэйл она нанесла ранним вечером, когда августовская жара только начала спадать. Мавритания-роуд была запружена сильнее, чем в прошлый раз: люди возвращались домой с работы, и дети в обносках играли кто на солнце, а кто в тени домов. Дверь была закрыта. Лили негромко постучала молотком-распятием и подождала, но никто не вышел. Она подождала и постучала снова, но дверь так и не открылась. Стоило ей вообразить себе миссис Куэйл, которая отправилась в очередное паломничество в Святые земли, чтобы обшарить все базары и пустыню в поисках новых христианских сувениров на продажу, как вдруг окно над магазином распахнулось, и Френсис Куэйл с безумным взором высунулась из него и хрипло гаркнула: «Закрыто».
Лили взглянула вверх. Солнце еще освещало окно, но в тот самый момент лучи сместились, окно внезапно превратилось в темный провал, и лицо миссис Куйэл призрачно белело в этой темноте и совершало странные движения ртом, словно пыталось что-то сказать или воззвать к кому-то, но издать хоть какие-то звуки не могло. Лили смотрела и ждала. Спустя миг ее пронзило мыслью, что миссис Куэйл пьяна, и Лили этот факт весьма встревожил, ибо как знать, на что способна эта женщина в таком состоянии. Впрочем, если уговорить ее спуститься и открыть дверь, то можно будет лучше рассмотреть ее лицо.
– Меня послала к вам подруга, – крикнула Лили. – Она в большой беде и попросила узнать, не продадите ли вы ей реликвию с волосами святого Петра для искупления греха.
– Не слышу вас, – сумела выговорить Френсис Куэйл, но слова «святого Петра», похоже, все-таки разобрала, ибо пропала из окна. Лили услышала в Доме спасения стук и грохот, будто вся мебель ожила, и, спотыкаясь и раскачиваясь, заковыляла вниз по лестнице. Несколько долгих минут спустя дверь в Дом спасения приоткрылась, в щелку выглянуло обрюзгшее лицо миссис Куэйл.
– Чего надо? – сказала она. – Чего?
– Подруга, – ответила Лили. – У моей подруги беда.
– Беда? Мне тут беды не нужны.
– Я пришла узнать, не продадите ли вы ей… мне… один из ящичков с волосами святого Петра.
– Святой Петр очень ценен, – сказала та. – Задешево его я не отдам.
– Позвольте мне войти.
– Я вообще-то спала…
– Да. Но вы, возможно, выручите неплохие деньги.
На слове «деньги» миссис Куэйл немного оживилась, как если бы оно обладало целительными свойствами против донимавшего ее недуга. Ее глаза постепенно прояснились, и она распахнула дверь, чтобы Лили смогла войти. Женщина прошаркала к столу, на котором стояли Марии, и взяла свой слуховой рожок. Лили пошла за нею следом, но дверь не закрыла, чтобы в комнате остался квадратик света. Она внимательно рассматривала Френсис Куэйл. Засаленное платье той волочилось по пыльному полу. Руки ее были обнажены и покрыты синяками, и Лили думала: «Не может она быть кому-то матерью, ибо мужчина не полюбит такую женщину. Она пропойца, которая спотыкается и падает, и в голове у нее туман».
Стул, предназначенный для покупателей, желающих получше рассмотреть Марий, оказался спасением для миссис Куэйл, которая едва держалась на ногах. Она грузно осела на него с протяжным стоном человека, привыкшего сопровождать свое существование жалобами. Она прищурилась от яркого света и поднесла к глазам тряпицу.
– Закройте дверь, – сказала она.
– Вам неприятен свет?
– Да. Поэтому закройте дверь.
Лили не двинулась с места и все разглядывала Френсис. Ей всегда казалось, что за лицами мужчин и женщин, чрезмерно увлекавшихся грогом или джином, скрывалось по еще одному лицу – лицу, которое увидеть можно было только мельком, не окончательно потерянному, а лишь искаженному давней и губительной привычкой. Сейчас она пыталась понять, каким было лицо Френсис Куэйл, когда та была юна и стройна, и сравнить его со своими чертами. Она заметила, что глаза той, ныне окруженные складками плоти, были карими, как и у нее, но на этом сходства, похоже, заканчивались.
– Прикройте свет, – снова сказала Френсис.
Лили развернулась и толкнула дверь так, чтобы та закрылась не до конца, потому что ей вдруг стало страшно оказаться взаперти с человеком, который пил полдня и теперь подобно оружию держит в своих липких и дрожащих руках увесистый слуховой рожок. Но Лили шагнула к ней и заговорила.
– Моя бедная подруга, – сказала она, – совершила ужаснейший поступок. Она так поступила из отчаяния и стыда, и содеянного уже не вернуть. Но она верит, что, если ей удастся добыть волосы благословенного святого Петра, он сможет заступиться за нее и Бог простит ее, хотя сама она простить себя не может.
Френсис Куэйл не сдвинулась с места, только поднесла к уху рожок. Рот ее приоткрылся. Она в упор смотрела на Лили и молчала.
– Моя подруга попросила рассказать вам, – продолжала Лили, – что она наделала, чтобы вы сжалились над нею и продали реликвию за ту сумму, которая ей по карману. Сейчас я вам расскажу. Холодной зимой она родила девочку. У нее не было денег, чтобы содержать ребенка, и не было человека, который мог бы помочь. Поэтому она запеленала девочку в какое-то тряпье – по-моему, в остатки мешковины – и отнесла ее к воротам лондонского парка. Она оставила ее там умирать.
Лили замолчала и снова взглянула на Френсис Куэйл. Лицо у той не выражало ничего. В руке подрагивал слуховой рожок.
– Зная об этом, – Лили заговорила снова, – зная, какой ужасный грех был совершен моей подругой и как она печалится и сожалеет днями и ночами, что покинула ребенка, сжалитесь ли вы и позволите ли мне купить волосы святого Петра дешевле обычного?
Френсис Куэйл покачала головой.
– Нет, – ответила она. – Я не продаю святого Петра дешевле обычного. Так что идите-ка восвояси.
Лили вышла на улицу, где уже мирно вечерело, и, зашагав прочь по Мавритании-роуд, первым делом подумала, что не хочет больше сюда возвращаться. Хотя в душе и понимала, что рано или поздно снова окажется здесь.
Желтые яблоки
Хозяин телеги с чаем, проклиная Лили и Бриджет, снова натянул над ними парусину, а затем телега двинулась дальше, к следующему заказчику.
Возле лавки бакалейщика на Барли-стрит вознице пришлось снова отвязать парусину, чтобы достать мешок, который нужно было занести внутрь, но стоило ему откинуть материю и потянуться за товаром, как девочки подползли к краю подводы, выскочили из нее и помчались в клубящуюся утреннюю дымку.
Воздух был мутный, и они едва разбирали, куда бегут. Они лишь знали, что долж