возвращали в котел, и насыпали туда соды, чтобы избавиться от мыла, и все это опять крутили и мешали мешалкой, чтобы потом, наконец, вынуть его, тяжелое, как труп, и перетащить его к кадку, отжать, а потом развесить над плитой для просушки, или, если стояли весна или лето, вынести белье на улицу, где дули мартовские ветры или светило майское солнце, а весь чертополох на ферме снова набирался сил, чтобы испакостить здешние поля.
Лили вспомнила еще кое-что о тех днях, когда случалась стирка: горячие блюда не готовили, поскольку для этого не было ни времени, ни места в кухне, и весь обед их состоял из хлеба с сыром или кусочка пирога и маринованного лука, поэтому Лили прошептала Бриджет, что сегодня будет голодно, и маленькая смелая мордашка Бриджет, которая так походила на дрозда, вся сморщилась от горя, и Лили подумала: «Мы были счастливы в дороге с Берти, поскольку верили, что нас ждет Болдок и спасение, но ничего из этого мы не достигли».
Монахини, видимо, удивились тому, как ловко девочки справляются со стиркой, потому что заметно подобрели. Они принесли девочкам по табуретке, чтобы те могли стоять на них и доставать своими мешалками до белья в котле, и заметили, что Лили с Бриджет все мешают и толкут белье и руки их не устают. А может быть, они испытали жалость при виде рваных туфель, открывших им, что Лили не хватает пальца, или количества веснушек на маленьком лице Бриджет. Пока девочки крахмалили тонкие белые платы, монахини расспрашивали их о Госпитале для найденышей и их жизни там, и когда Бриджет сообщила: «Нас там не любят», они погладили ее по голове своими красными разгоряченными руками и сказали:
– Но вам не стоит об этом терзаться, ведь Бог и есть Любовь, а большего вам и не нужно.
Бриджет принялась рассказывать монахиням-прачкам, как иногда найденышей постарше в качестве наказания сажали щипать паклю, словно каторжников. Но те монахини не знали, что такое «щипать паклю», и Бриджет пришлось им объяснить, что это когда ты разбираешь большой моток пеньки своими пальцами и ногтями, чтобы кораблестроители смогли использовать эти волокна и конопатить щели меж дубовых досок на огромных судах, которые выходят в открытое море.
– А-а, – ответили монахини, – так, значит, это очень важная работа на благо королевы и империи?
Бриджет сказала, что не знает, важная это работа или нет, но знает, что девочек девяти-десяти лет иногда сажали за такую работу, от которой ломались ногти и саднило пальцы, и потому-то они с Лили и сбежали: «Мы видели, какие неприятности нас ждут».
Сестры переглянулись и горестно покачали головами. Одна сказала:
– Нам бы хотелось, чтобы вы остались здесь и вам не пришлось щипать паклю, но, кажется, после стирки вас отвезут назад.
– Мы туда не вернемся, – сказала Бриджет. – Мистер и миссис Инчбальд ждут нас в Болдоке.
– О-о, – удивилась монахиня, которую звали сестрой Агнес, – а кто такие мистер и миссис Инчбальд?
Лили знала, что Бриджет пустится в рассказ о них, о комнатке на чердаке, откуда было видно звезды, об ароматных мешках кофе под прилавком, но стоило ее подруге завести об этом речь, как что-то подсказало ей: никогда им не добраться в Болдок, как не добраться и в Свэйти.
Тот длинный день закончился, и темнота вновь залила прямоугольники окон, и первый тюк белья понесли на кухню, чтобы там его развесить и оставить сохнуть над плитой.
Когда Лили и Бриджет, скрючившись под весом ведра, полного мокрой одежды и тряпья, добрались до кухни, их встретило нечто чудесное: аромат поджаренного мяса. Их рты наполнились слюной, и они задрожали, внезапно осознав, как сильно проголодались.
Когда они начали развешивать белье, их окликнул Томас, который сидел возле плиты и чистил картофель. Лицо его светилось жизнелюбием. Он подмигнул девочкам и сказал:
– Я так считаю, вы нам очень удружили, изловив ту старую овцу. Молодцы, девчата! На вид она была не очень, но мяса дала предостаточно. Я ее быстро разделал, а еще уберег кустик розмарина от первых заморозков, поэтому мясо я приправил травкой, и всех нас ждет душистый сытный ужин.
Цвет лука
Ее спаситель, Сэм Тренч… Суперинтендант сыскного отдела Лондонской полиции…
Она-то думала, что видит в нем томление. Мужского вожделения она прежде не знала и не особенно желала узнавать. И все же воскресенье за воскресеньем этот взгляд не сходил с нее, и через некоторое время она стала видеть в нем – довольно заурядном мужчине – того, кто возвратит ее из мира без любви, где она оказалась из-за убийства, которым отсекла себя от всего человеческого. Она погибала в этом мире одиночества. В момент, когда она вершила свой поступок, тот казался ей разумным и оправданным настолько, что ей нетрудно было сохранять спокойствие. Она убила хладнокровно, без жалости. Она ушла безнаказанной, с ужасным ликованием внутри и гордо поднятою головой.
И все же содеянное вскоре начало преследовать ее и днем, и ночью. В ее жилище на Ле-Бон-стрит, пусть и вдалеке от места, где все произошло, ужасный запах его, кажется, таится в каждой щели здания. И даже на работе, где вся мастерская пропахла духами Белль, тошнота волнами накатывает на Лили. Она давно безмолвно умоляет, чтобы явился кто-нибудь и спас ее, и ей казалось, что Сэм Тренч – ее благословение.
Но он не «благословение» – не для нее. Он трудится в сыскном отделе Лондонской полиции. Она знает: чтобы спасти себя, ей нужно отвернуться от него и уехать туда, где он не сможет ее найти. Она плотнее закутывается в шаль. И слышит, как сама бормочет благодарность «за доброе дело, которое вы сделали так много лет назад», и поворачивается, чтобы выйти на заснеженную улицу. Но, как она и ожидала, Сэм Тренч пытается ее остановить.
– Моя жена… – начинает он и умолкает, когда Лили застывает и оборачивается к нему. – Жена велела пригласить вас в гости… если вы не против разделить с нами воскресный обед.
Его жена.
Наверное, не вожделение она увидела в его лице, но просто твердый и терпеливый взгляд того, кто способен читать по лицам преступников, что у них на уме. Она открывает рот, чтобы отклонить это приглашение, и тут он говорит:
– Будет только рубец с луком. Живем мы небогато. Но миссис Тренч просила передать вам, что на десерт – пудинг с джемом.
Лили колеблется. Есть нечто трогательное в этом перечислении блюд, нечто до того созвучное с бескорыстием мужчины, который спас однажды брошенное дитя, что отклонить такое приглашение будет подло и неблагодарно.
– О-о… – произносит Лили. – Что ж…
– Наш дом совсем близко, на Честнат-стрит, и у нас хорошо натоплено.
– Я не хочу доставлять вам хлопот. Вы и так много для меня сделали. Зачем вам новые заботы?
– Затем, что я так хочу. Возьмите меня под руку, Лили, и мы вместе преодолеем эти снега.
Так что она отбрасывает страх и делает, как он говорит. Пока они идут, восточный ветер бросает им в лица снежинки, и Лили сдается под напором ледяной стихии, понимая, что не видит, куда лежит ее путь.
Джойс Тренч накрыла стол в гостиной, достала лучшие ножи с костяными рукоятками. В маленьком камине ярко пылают угольки.
Джойс – одна из тех степенных женщин, которые не унывают, когда тела их с возрастом становятся бесформенными. Она легко движется, легко держится в своем простом коричневом платье. Тепло улыбаясь, она провожает Лили к уютному креслу и предлагает ей стакан имбирного вина. Из маленькой кухоньки доносится аромат жареного лука.
– У Сэма, – говорит Джойс, – есть четкое видение, каким должен быть лук. Он должен быть правильного золотистого цвета и никак иначе, поэтому я пускаю его к плите, когда рубец уже подрумянился и томится в печи. Мне вот интересно, много ли в Лондоне суперинтендантов полиции, которые не прочь поучаствовать в готовке воскресного обеда.
– Ах да, – говорит Лили. – Он ведь теперь суперинтендант. Всю свою жизнь посвятил тому, чтобы защищать Лондон от его собственных бесчинств.
– И правда. И знаете, как он добился повышения? У моего Сэма есть удивительный талант. Он замечает то, что остальные часто упускают. Даже на месте преступления, где может вывернуть и крепкого мужчину, именно Сэм замечает то, что не заметили или не расслышали его коллеги. Все дело в его внимании к деталям, понимаете, Лили, – например, в четком понимании, какой именно оттенок должен быть у лука. Такой вот он человек.
Внимание к деталям.
Эти слова звенят колоколами у нее в голове. Сначала Нелли отмечала тщание, с которым вышивала Мэри Уикхэм, и ее собственное – с каким она вышивала букву «Э» для ее благодетельницы, леди Элизабет Мортимер. Затем были те тысячи часов кропотливого шитья в госпитале Корама. Затем была ее искусная работа с париками и слова Белль Чаровилл о том, что она лучший постижер этой мастерской. И, наконец, – как пик внимания к деталям – место преступления и то, как она понимала, что ей по силам и что – нет, и потому приняла верное решение и сделала все быстро и почти беззвучно: немного хрипов, стонов – и сплошная тишина.
– Внимание к деталям очень важно, – говорит она.
Джойс Тренч кивает и подбрасывает угли в камин. И продолжает восхищаться мужем.
– А еще он понимает, что полицейская работа может завести человека туда, где он совсем не ожидал оказаться, – говорит она.
– Пожалуй, да.
– Взять, к примеру, ту ночь, когда он спас вас, – семнадцать лет назад. Простой констебль без особых полномочий. Но он прошел пол-Лондона, чтобы спасти вам жизнь. И никогда не забывал о том, что совершил той ночью.
– Я и не чаяла, что когда-нибудь с ним познакомлюсь…
– Волки, – сказала Джойс. – Он говорил мне, что точно видел глаза волков у тех ворот. Волки в Лондоне! Вот лично я бы испугалась, а вы? Но не Сэм! Он превозмог свой страх и, невзирая на ненастье, рискнул своим здоровьем и нашел для вас приют. И знаете, что сам он обо всем этом говорит?
– Нет.
– Он говорит, что это самое важное, что он сделал в своей жизни. А иногда – что это