Но однажды она увидела, как Бриджет играет в бабки во дворе, там, где цвет облетел с деревьев и превратился в розовую пыль. Она совершенно отощала. Казалось, даже голова ее усохла, и форменный чепец Корама сползал ей на глаза. Лили хотела подбежать и показать Бриджет недовязанный шарф на толстых спицах, который держала в руках, но заметила неподалеку сестру Мод, поэтому осталась там, где стояла. Был весенний ясный день, пушистые облака проплывали над госпиталем, а высоко в голубом небе сновали чумазые от сажи лондонские птицы.
Некоторое время Лили стояла, задрав голову, и вспоминала ласточек, которые парили и описывали круги в небе над фермой «Грачевник», и самих грачей, шумевших среди буков. Когда взгляд ее вернулся к Бриджет, она увидела, что та бросила игру в бабки и куда-то побежала. Во двор въезжал большой ветхий фургон, а надпись на его парусиновой крыше гласила: «Инчбальд и компания. Продавцы бакалеи». Бриджет бежала к нему и кричала: «Мистер Инчбальд! Мистер Инчбальд!» Она прихрамывала – похоже, рана в пятке по-прежнему причиняла ей боль, – но торопилась как могла.
Лили пошла вперед. Фургон остановился, и мужчина – мистер Инчбальд? – слез с козел и едва не рухнул на землю, когда Бриджет на полной скорости врезалась в него и обхватила ручками за пояс.
Мистер Инчбальд был старше, чем представлялось Лили, и сутуловат – возможно, потому что ему приходилось постоянно нагибаться, чтобы зачерпывать кофе и пересыпать его в бумажные кульки, – но лицо мужчины, полускрытое под мятой бурой шляпой, выглядело безмятежным и добрым. Он обнял Бриджет, которая уже вовсю ревела, но не посмотрел на нее и не заговорил с ней; его взгляд блуждал по двору, словно ища того, кто сможет ему помочь. Лили увидела, что сестра Мод не шевелится и только наблюдает за происходящим, закусив губы своими плохими зубами, так что Лили зажала вязание под мышкой и решительно зашагала к Бриджет и мистеру Инчбальду. Сестра Мод по-прежнему стояла как истукан, поэтому Лили шла и шла и, уже будучи вблизи фургона, услышала, как Бриджет говорит:
– Заберите меня домой, мистер Инчбальд. Я хочу домой…
Мистер Инчбальд пытался высвободиться из цепких ручек Бриджет, но она крепко держалась за него и верещала:
– Пустите меня в фургон. Пожалуйста! Я хочу уехать домой в Болдок и никогда больше сюда не возвращаться!
Он наконец сумел оторвать от себя ее руки, наклонился – его потрепанная шляпа отбрасывала тень ей на лицо – и сказал:
– Послушай меня, Бриджет. Послушай…
Бриджет прекратила плакать, но не могла умерить всхлипы, которые всегда приходят после бурных слез. Мистер Инчбальд нежно коснулся ее щеки и сказал:
– Ты знаешь правила, Бриджет. Я был бы счастлив увезти тебя с собой. Ты никогда не доставляла нам тревог и бед. Но я не могу.
– Прошу вас! – снова заревела Бриджет. – Я пыталась отсюда сбежать, добраться до Болдока, но не нашла дорогу, и меня отправили обратно, и нас выпороли…
Бриджет снова разразилась рыданиями. Мистер Инчбальд опять принялся искать глазами того, кто смог бы ему помочь, поэтому Лили подошла к нему и сказала:
– Я Лили, подруга Бриджет. Она рассказала мне все про вашу лавку, и как вы записываете покупки на счет, и про свою комнату, откуда она видела луну, и я думаю, вам нужно увезти ее домой, потому что мы здесь несчастливы.
Мистер Инчбальд тяжело вздохнул и сказал:
– Я не могу этого сделать, дорогая. Закон превыше всего. Я объяснил все это Бриджет перед тем, как она покинула наш дом. Спустя шесть лет мы были обязаны возвратить ее сюда.
– Вы можете просто пустить ее в свой фургон, – сказала Лили, – и уехать прочь, и никто не станет за вами гнаться, потому что никому нет до нас дела.
– Уверен, что есть. Здешние попечители – хорошие люди. Это богоугодное место.
– Но здесь нет мешков с кофе и глазированных яблок…
– Помилуйте, неужто в этом все дело? – сказал мистер Инчбальд. – В сравнении с детьми, которые метут перекрестки, чистят дымоходы, торгуют спичками, вы в раю! Вам с Бриджет следовало бы проявить благодарность.
– Здесь порют. А после того как мы попытались сбежать, у нас забрали обувь.
– Да! – сказала Бриджет. – У нас забрали обувь, и в пятку мне вошло стекло, и я едва не умерла от этого…
– Печально это слышать, Бриджет. Но ты не умерла, и ты должна жить дальше. Прошлой жизни уже не вернуть.
– Я хочу в прошлую жизнь!
– Я понимаю, но такое невозможно. Я здесь, чтобы забрать еще одно дитя. На сей раз это будет мальчик. В фургоне у меня готова для него корзинка.
Тут Бриджет замолчала. Она уставилась на мистера Инчбальда, и Лили тоже уставилась на него, но обе понимали, что обсуждать здесь больше нечего. Нелли Бак ушла из госпиталя с новорожденным мальчиком, которого закутала в вязаное одеяльце Лили; а сейчас и мистер Инчбальд приехал за новым приемным ребенком. Таков был закон.
Заметив оторопь и горечь на их лицах, мистер Инчбальд стащил с макушки свою старую, заношенную шляпу и прижал ее сердцу.
– Мне очень жаль… – пробормотал он. – Ты хорошая девочка, Бриджет. Лучше всех. Но что я могу поделать?
Видимо, для того чтобы покончить с этим вопросом, сестра Мод наконец-то подошла к Бриджет и, развернув ее за плечи, подтолкнула ее ко входу в госпиталь. Лили пошла следом и, несмотря на запрет на общение с подругой, продемонстрировала ей шарф, который вязала, и сказала:
– Видишь, Бриджет? Я вяжу его для тебя. И когда придет зима…
Сестра Мод фыркнула и перебила ее:
– Ты нарушаешь правило, Лили Мортимер. Мне что, наказать тебя?
– Нет, – ответила Лили. – Я сказала всего пару слов. Не то чтобы я с ней «общалась». Я лишь хотела, чтобы Бриджет увидела шарф.
Она протянула той шарф, и Бриджет с нежностью потрогала его. Слезы бежали по ее щекам, катились по коричневым веснушкам.
– Можешь сделать его подлиннее? – попросила она. – Чтобы в морозы было теплее.
– Да.
Сестра Мод отдернула руку Бриджет от шарфа.
– Не знаю, что это вы тут устроили, если не «общение», – сказала она. – Уйди, мисс Негодница, иначе тебя ждет сама знаешь что.
Лили стояла и смотрела, как Бриджет и сестра Мод уходят прочь. Она оглянулась на фургон мистера Инчбальда и на долю секунды представила, как тайком забирается в него и едет в Болдок, как укачивает нового младенца, пока тот не уснет, как прибывает в лавку, чтобы пересчитывать кульки с манной крупой и рисом и карамельки в банке, словно она Джеймс Бак, который пересчитывал все-все на свете, включая девять пальцев на ее ногах. Но она знала, что необдуманные побеги из Госпиталя для найденышей остались в прошлом, да и к тому же лавка была райским местом для Бриджет, а не для нее. Отправившись туда, она бы все равно что обокрала ту, которую любила.
Она перевела взгляд на шарф. Она надеялась, что ей удастся выпросить достаточно пряжи, чтобы связать шарф длиннее обычного, и Бриджет будет в нем тепло.
Лили везде носила шарф с собой, боясь, что кто-нибудь его утащит. Она вязала его в каждую свободную минуту, когда руки ее не были заняты каким-нибудь заданием, пока шарф не достиг длины от изголовья до изножья ее железной кровати. Она вязала дальше. Она знала, что длины кровати недостаточно. Она думала о том, как меняются времена года и как медленно одно перетекает в следующее, но как, в конце концов, всегда приходит зима. Шарф перепачкался в пыли, и на нем появились пятна грязи, но она понимала, что со временем то же происходит со всем на свете, поэтому не огорчалась и думала, что не огорчится и Бриджет; важны были лишь долгие часы, которые она провела над этим шарфом, и то, что Бриджет будет знать – по теплоте его, по запаху, напоминавшему о Берти, – что дружба их живет, пусть даже им нельзя заговорить друг с другом или, смеясь, лежать рядом в вымокшей постели.
К разгару лета шарф был закончен. Лили попросила одного из мальчиков, работавших за ткацким станком, измерить его, и тот сообщил ей: «С ума сойти, да он длиной семнадцать футов и три дюйма!» Стараясь отчистить шарф, она все терла и терла его щеткой, пока не начала задыхаться от жестких волокон шерсти. Аккуратно закрыв петли, она украсила концы шарфа особым швом, который наложила алой нитью – как тех «солдат», которых она вышивала на ферме «Грачевник». Затем она свернула шарф в моток и попросила разрешения навестить Бриджет, которая опять была в лечебнице, на сей раз не с заражением крови, а с тем, что доктора называли «воспалением мозга», но что на самом деле было просто помрачением души, провалом в уныние, для чего, как твердо заявили доктора, «нет совершенно никаких причин».
В лечебнице Бриджет не лежала в кровати, как тяжелобольная, а сидела у окна, разглядывая двор и зазубренные кромки крыш вдалеке.
– Помнишь, какими черными нам показались туман и дымка, когда мы выбрались из той телеги с чаем? – спросила она.
– Я тут подумала, – сказала Лили. – Я могу попробовать написать еще одно письмо Нелли, и в нем скажу, что, если я смогу вернуться на ферму «Грачевник», то привезу тебя с собой, и ты сможешь нам помогать собирать камни.
– Слишком поздно, – сказала Бриджет.
– О чем ты говоришь?
– Я побуду здесь, а потом умру.
Лили протянула ей шарф.
– Смотри, – сказала она, – я связала очень длинный. Ты сможешь обмотаться им несколько раз.
Бриджет взяла шарф и развернула его, и он растянулся по больничному полу во всю свою впечатляющую длину. Бриджет изумленно уставилась на него.
– Сколько тут петель? – спросила она.
– Я не знаю, – сказала Лили. – Тысячи. Столько же, сколько злых слов вылетает изо рта сестры Мод. Или даже больше.
На лице Бриджет появилась тусклая улыбка.
– Я скучаю по тебе, Лили, – сказала она.
Лили подошла к ней и обняла ее, и поцеловала в макушку, снова обритую и свободную от местного чепца. Бриджет прижалась к ней и положила голову к ней на грудь.
– Так бы и уснула. Запросто, – сказала она.
Лили пустили к Бриджет совсем ненадолго, и вскоре пришла сестра Мод и, показав на шарф, заявила: