Лили упивается этим зрелищем. Как и Белль, которая у нее за спиной. Они смеются.
– Я же говорила, – произносит Белль. – Ангел.
Лили уносит завернутое в простыню платье на Ле-Бон-стрит и подвешивает его в комнате, зажигает свечи и разводит огонь в камине, и любуется всеми оттенками пламени.
Глядя на платье, она засыпает и просыпается глубокой ночью в полной темноте – свечи уже погасли, и камин догорел – и дотрагивается до платья, которое свисает с деревянного карниза, затем забирается в кровать и кладет ладонь себе на сердце, ибо колотится оно очень громко и с яростным упорством.
Следующим вечером она распускает шов, соединяющий лиф платья с юбкой, затем боковые швы вплоть до рукавов и, наконец, швы на самих рукавах, и разглядывает разобранную вещь и вспоминает, как Нелли Бак рисовала выкройки для платьев на бумаге, как прикалывала их к черному линобатисту и разрезала ткань тяжелыми ножницами, которые издавали чавкающий звук, когда Нелли вела их вдоль краев деталей. И когда Лили начинает стачивать швы, подгоняя платье под свою узкую талию и небольшую грудь, она проделывает это с тем же тщанием и сноровкой, каким Нелли учила ее давным-давно. Она присобирает рукава на две сквозные нити от плеча до запястья, и шелк ложится мягкими, послушными волнами, которые словно притягивают маленькие снопы света, от чего платье делается еще восхитительнее, чем раньше.
Она работает неспешно, несколько вечеров кряду, и когда перешивка закончена, Лили пристраивает свой осколок зеркала на выступ дымохода, прикалывает к волосам две накладные пряди с завитками, которые ей дала Белль, и те красиво спадают ей на плечи. Она надевает платье, затягивает корсет так туго, как может, и кружится, и красуется, глядя в свое отражение в окне, которое выходит на темный колодец лестницы на цокольный этаж.
Она так увлечена этой новой (и почти красивой) собой, что пропускает мимо ушей звук шагов на каменных ступенях, и удивляется, когда в дверь к ней стучат. Она застывает. Час поздний. Немногие отваживаются ходить по Ле-Бон-стрит в такое время, только ночной патруль или какие-нибудь пьяницы в поисках теплого угла, и иногда – молоденькие оборванцы, перебегающие из тени в тень и замышляющие ограбление.
Лили подходит к окну, сталкиваясь взглядом со своим отражением, и вытягивает шею, чтобы разглядеть, кто там. Возможно, кто-то из прохожих бросил взгляд в ее подвал, заметил ее в алом платье и принял за блудницу. Не открывая двери, она приподнимает створку окна и кричит:
– Чего вам надо?
– Лили, – откликается знакомый голос. – Это Сэм. Сэм Тренч.
Сэм Тренч. Первое, что приходит на ум Лили: «Ему нельзя видеть меня в таком наряде: я выгляжу совсем не той, какой обычно перед ним являюсь». Ее посещает мысль попросить его немного подождать и в это время переодеться в голубое шерстяное платье, но затем она думает: «Почему бы миру не увидеть меня в этом новом виде – преображенную Белль девушку, которая собирается в оперу?» Так что она открывает ему дверь, и он снимает шляпу и смотрит на нее ошеломленным взглядом.
– Платье не мое, – торопливо объясняет она. – Я просто перешиваю его для подруги…
Она видит, что он вбирает в себя зрелище: серебристое кружево над грудью, туго утянутая талия и накладные завитки. Его лицо в тени, но она чувствует, что выражает оно то, что она замечала в его взгляде еще в церкви, – вожделение, которого он не способен скрыть.
Он не двигается с места. Говорит:
– Не буду отвлекать вас от шитья. Я только проходил неподалеку и решил… Решил, что должен убедиться…
– В чем?
– Убедиться в том, что у вас все в порядке.
– О да, у меня все прекрасно, благодарю за беспокойство.
– Хорошо. Что ж, тогда я, пожалуй, пойду…
– А может, – предлагает Лили, – отдохнете немного у моего камина? Могу сварить вам шоколаду.
– О нет. Не хочу доставлять вам хлопот.
– Никаких хлопот. Заходите. Заодно расскажете, какие преступления вы раскрыли за минувшую неделю!
Лили наполняет кастрюлю водой и ставит ее на закопченную плиту. Она подбрасывает угля в очаг – очень осторожно, чтобы платье не оказалось слишком близко к огню.
Сэм Тренч, одетый в униформу, оглядывает комнату, оценивая глазом суперинтенданта каждый предмет: корзинку с шитьем Лили на маленьком столике, и узкую тахту, на которой она спит, и ее заношенные вещи. Затем его взгляд возвращается к ней, и она вспоминает, что довольно давно, еще до того как он познакомил ее со своей женой, она представляла, как сидит рядом с ним на каменной скамье во дворе церкви и чувствует тепло его руки, едва касающейся ее ладони, и как тогда гадала, не станет ли этот заурядный незнакомец тем, кто каким-то образом спасет ее от смерти.
Заваривая шоколад, она спрашивает, как дела у Джойс, и Сэм отвечает, что несколько раз в год случаются моменты, когда Джойс «закрывается», внезапно уходит в себя, и ничто не способно ее оттуда вернуть, и что сейчас как раз такой момент.
– И даже я, – говорит он, – я не могу вытащить ее оттуда, где она сейчас.
– Ох, – говорит Лили, – но ведь она уходит в себя не просто так. Если бы вы знали причину…
– Причина мне известна. Она горюет по детям, которых не смогла родить.
– О-о.
– Тяжело быть тем, кто не способен подарить ей утешение.
Лили задумывается об этом. Она вспоминает тот момент, когда фургон бакалеи Инчбальдов объявился во дворе Госпиталя для найденышей и как Бриджет О’Доннелл бежала к нему, веря, что мистер Инчбальд приехал, чтобы забрать ее с собой в Болдок, и как после этого, узнав, что такому никогда не бывать, она стала безутешна и повесилась на шарфе, который связала Лили.
Она решает рассказать Сэму об этом и о том, что иногда ее захлестывает тоской по подруге детства, и Сэм говорит:
– Вот что я думаю об этом, Лили: горе всегда с нами, как лондонский туман или смог, оно всегда здесь – даже в ясные дни – и дожидается часа, когда сможет развернуться снова. Но знаете, что я говорю себе, когда подступает уныние? Я говорю себе, что совершил в этой жизни по крайней мере один важный бескорыстный поступок – спас вашу жизнь, и я пришел к мысли, что именно это и не дает мне впасть в отчаяние.
– Отчаяние? С чего бы вам отчаиваться, Сэм Тренч, когда ваша работа состоит в том, чтобы предавать виновных в руки правосудия?
– Правосудие вершится очень редко, Лили. Я вижу трупы. Я знаю сотни способов, какими можно обезобразить тело, но не всегда мне удается изловить тех, кто несет ответственность за эти мучения. Знаете ли вы, до чего хитрыми бывают убийцы?
– Не знаю…
– В некоторых случаях преступление – почти искусство, до такой степени, что и преступления в этом не видишь. И когда я упускаю то, что должно быть у меня под носом, я проклинаю себя. Я не выношу отсутствие у себя цели и упорства и собственную глупость. В такие-то моменты я и обращаюсь к мыслям о вас.
– О том, как вы спасли меня от волков?
– Да. И еще…
– Что еще, Сэм?
– О том, что я испытываю к вам сейчас. Я пытался избавиться от этих чувств. Я убеждал себя, что моя любовь неприемлема для вас, но правда в том, что вы стали мне дороги…
Ого, думает Лили, вот это сцена: вот невинная девушка в алом платье, с завитками в волосах, и вот рядом с ней, у очага в зимнюю ночь, мужчина, который спас ее, мужчина, который является к ней в мечтах, мужчина, который, похоже, знает, что творится у нее в душе, и он открыл ей свои чувства, в которых девушка и так почти не сомневалась… Но что же теперь с этим делать?
Она смотрит на него: Сэм Тренч в черном пальто суперинтенданта греет свои шершавые руки о чашку шоколада. Лили отставляет собственную чашку и встает. Она говорит:
– Мне бы хотелось почувствовать то же, что и вы. Мне бы хотелось, чтобы вы обняли меня, хотя бы на мгновение, чтобы меня согрела ваша теплота, как в моих мечтах, а потом вы должны уйти.
– Лили, – спрашивает он, – почему вы сказали «как в мечтах»? Вы хотите сказать, что мечтаете обо мне?
– Да, – отвечает Лили. – О том, как мы сидим рядом и вы держите меня за руку.
– И мы здесь, в этой комнате?
– Нет. Мы сидим на каменной скамье, и камень холоден, и воздух холоден, но ваша ладонь тепла.
Она подходит к нему, и он мягко притягивает ее к себе и целует в лоб. От него пахнет снегом, остро и сладко. Она прижимается к нему, и ей так хорошо, что не хочется разрывать эти объятия. Она не знает, сколько они так стоят, очаг пылает, и свет пламени ложится на ее красивое платье, но через некоторое время она понимает, что Сэм плачет. Он плавно отстраняется от нее. Она видит, как медлительны и горестны его движения, и видит слезы, которые все катятся из его глаз. Он надевает свою шляпу и шагает в темноту, и она смотрит, как он поднимается по ступеням и покидает ее подвал.
«Непознаваемые человеком дали»
После смерти Бриджет Лили снова настигла ее старая болезнь, она отощала и ослабла, и сестра Мод сказала:
– Да что с тобой не так, мисс Негодница, если ты даже законам переваривания пищи подчиняться не способна?
Ее положили в лечебницу. Ей досталась отдельная кровать возле окна, и кто-то поставил на подоконник фарфоровую вазу для цветов, но цветов в ней не было.
Лето заканчивалось. С севера задул холодный ветер, и после обеда темнело все раньше. Лили думала о теле Бриджет, которое лежало в сырой земле, и о том, что его похоронили за пределами церковного кладбища, в почве, полной булыжников и щебенки. Ей хотелось написать письмо Инчбальдам, рассказать им, что случилось, и попросить их выкопать картонный гроб и перезахоронить Бриджет в Болдоке, в тени какого-нибудь красивого раскидистого дерева. Но она знала, что, сделай она это, ее ждет наказание, и мысль о том, что ее опять выпорют, была невыносимой.
Ей приснилось, что там внизу, в подземной тьме, Бриджет отрастила крылья и стала птичкой, на которую всегда походила, – дроздом-дерябой. Проснувшись, Лили подумала: «Когда я в следующий раз увижу дрозда, я притворюсь, что это Бриджет, но не буду пытаться его поймать, – как однажды Джесси Бак поймал совенка и таскал его в руках, – но позволю дрозду улететь, куда ему хочется».