О своем собственном будущем она старалась не думать, ибо что могло в нем быть после восьми лет жизни, кроме прядения и щипания пакли, плетения корзин и шитья, мытья дортуаров и сна в одной кровати с девочкой, которая была совсем не Бриджет, и никогда не смеялась и не строила планов о побеге, и которая в жизни не держала серебряного шестипенсовика?
Она лежала неподвижно, глядя на пустую вазу и мысленно наполняя ее, но не розами или лавандой, а побегами сныти, и, воскресив в памяти их резкий запах, представляла, как он вплывает в комнату и напоминает ей, что жизнь ее горька и лишена надежды. Когда она думала о той маленькой девочке, которой была, когда жила на ферме «Грачевник», спала под разноцветным одеяльцем, ела ягодный щербет с лотка на рынке в Свэйти, вглядывалась в глубину колодца, ей казалось, что она стала совсем другим человеком, или, что хуже, ничто из вспоминавшегося ей на самом деле не случалось, но было лишь навязчивым сном, от которого никак не отделаться.
В лечебницу ей приносили бульон, и кашу, и иногда картофельный суп, но она ни к чему не притрагивалась. Ее тело стало таким легким, что иногда казалось, будто оно может взмыть над кроватью и парить над ней, как ржанка над хлебным полем.
Однажды ее навестил капеллан. Он сел рядом с ее кроватью, и она смотрела, как яйцо в его серой шее ходит вверх и вниз, когда он говорит. Он рассказал ей, что написал ее благодетельнице, леди Элизабет Мортимер, и сообщил той, что в госпитале опасаются за ее жизнь, и что леди Элизабет выехала из Шотландии, чтобы повидать ее и привезти ей «той еды, ради которой тебе снова захочется жить».
Лили успела забыть о леди Элизабет Мортимер. Она встречалась с нею лишь однажды, когда вышивка с буквой «Э» помялась у нее в ладошке и солнце так блестело в волосах леди Элизабет, что те казались патокой. Но тут ей стало приятно, что хоть кто-то за пределами госпиталя помнит о ней. Она не представляла, как далеко находится Шотландия и сколько времени займет у леди Элизабет дорога оттуда в Лондон, но попыталась вообразить еду, которую та привезет: орлиные яйца, дикие грибы, каштаны…
И вот однажды та появилась в лечебнице, пришла, хромая и кренясь вперед и опираясь на служанку. Она села рядом с кроватью Лили, и Лили снова увидала красоту в ее лице.
Правая рука Лили лежала вяло и неподвижно поверх одеяла, и леди Элизабет взяла ее в свои ладони и нежно сжала.
– Говорят, – сказала она, – что ты плохо ешь. Но ты, наверное, знаешь, Лили, что если ты не будешь есть, то через некоторое время умрешь.
У леди Элизабет были большие голубые глаза, а окружали их темные ресницы – прямые, без малейшего изгиба, прямые и частые, как безупречно выложенные гладью стежки. Глядя в эти глаза, Лили сказала:
– Моя подруга умерла.
– Капеллан рассказал, – кивнула леди Элизабет, – и я знаю, что, когда приходит такое горе, очень трудно сохранить желание жить. Но послушай меня. Я привезла для тебя книгу с гравюрами шотландской природы. Эта природа первозданна и прекрасна. Иные водопады и утесы столь великолепны, что при виде их мы лишаемся дара речи. Они – «непознаваемые человеком дали», как говорится в великом стихотворении мистера Кольриджа. И я решила показать тебе эту книгу с видами Шотландии, потому что начала задумываться о том, что тебе, возможно, следует уехать из госпиталя и поселиться там со мной. Своих детей у меня уже не будет, и я уверена, что со временем мы с тобою подружимся и будем счастливо жить вместе.
Лили лежала без малейшего движения. Она не понимала, действительно ли то, что она услышала, было сказано, или разум ее, какой-то непривычно невесомый, слова эти себе вообразил.
– Вы имеете в виду, что мне можно будет уехать из госпиталя насовсем? – спросила она.
– Да. Мне, разумеется, понадобится официальное разрешение от попечителей, но я не представляю, по какой причине они могут мне отказать. Я возьму на себя все заботы о тебе, Лили. А ты лишь должна принять решение жить. И, чтобы жить, тебе нужно снова начать есть.
Леди Элизабет повернулась к своей служанке, а та передала ей маленький сверток. Это был кулек с апельсинами. Леди Элизабет взяла один и поднесла его к лицу Лили, чтобы та могла ощутить его сладкий цитрусовый аромат. Лили вспомнила, как давным-давно Нелли Бак получила апельсин в обмен на яйца карликовых несушек. Она тогда взяла нож и сняла шкурку с апельсина узкими полосками, затем разделила фрукт на дольки так, что они стали похожи на лепестки кувшинки, и Джозеф захлопал в ладоши, и Перкин Бак сказал: «Что ж, браво нашей Нелл». Нелли раздала всем по дольке апельсина, и вкус у него был чудесный, и он, казалось, утолял ту жажду, о существовании которой ты и не догадывалась.
И Лили тотчас ощутила то же самое: чудовищную жажду. Она не понимала, хотелось ли ей именно апельсин или нечто иное, чему она не знала имени, но постаралась приподняться и спросила леди Элизабет, можно ли ей съесть апельсин сейчас, и леди Элизабет ответила ей: «Да. Будет чудесно!» – и отправила служанку на поиски тарелки и ножа. Сама она достала привезенную книгу с гравюрами шотландской природы и положила ее на колени Лили.
Книга оказалась тяжелой и придавила Лили, словно старая церковная Библия. Страницы были толстыми и хрустели, когда Лили их переворачивала. Она разглядывала картинки с горами, и утесами, и высокими деревьями, и небом в вышине, и все они были темны, как будто уже близилась ночь. Она нашла пейзаж с широкой рекой, и та была серой с вкраплениями белизны в местах, где зыбь бежала по воде от ветра, и на берегу этой реки стояли женщины-пастушки с кудлатыми овцами, пришедшими на водопой, и Лили подумала о Берти и Бриджет, о желтых яблоках и тихом источнике.
Она нашла гравюру замка с высокими башнями, который стоял на холме и свысока взирал на лес – дубы да вязы – и гладь озера за ним. В исполосованном облаками небе над замком летали птицы, но они не двигались, а трепеща замерли на месте, навеки заключенные в картинке. Лили сочла этот пейзаж очень красивым, пожалуй, красивее всего, что ей доводилось видеть в Суффолке, и тут рука леди Элизабет коснулась гравюры, и она сказала:
– Изображенный здесь замок принадлежит мне. И если бы ты поселилась там, то у тебя была бы комната в одной из высоких башен – идеально круглая комната с тремя окнами, которые выходят на лес и озеро.
Служанка вернулась с апельсином, очищенным и нарезанным круглыми ломтиками. Леди Элизабет поставила тарелку рядом с Лили, и та принялась есть фрукт. Поначалу глотать было трудно, но вскоре от сладости апельсина ей стало так хорошо, что она забыла об этом неудобстве и стала набивать рот, кусочек за кусочком. И гадать, будут ли в замке апельсины лежать в стеклянной миске или деревянной и сможет ли она есть их всякий раз, как только ее настигнет такое желание.
Она перевела взгляд на гравюру с замком. Пальцем, липким от апельсинового сока, она показала на окошко в одной из круглых башен.
– Можно, это будет моя комната? – спросила она.
– Да, – сказала леди Элизабет. – Можешь жить в этой комнате. И у тебя там будет медная кровать и перьевые подушки. И кресло, в котором ты сможешь рассадить своих кукол.
– У меня нет кукол, – сказала Лили.
– Правда? Мы купим тебе кукол, если захочешь.
– Тряпичную куклу, – сказала она.
– А может, красивого пупса с фарфоровым личиком?
– Нет. Я люблю мягкие вещи. И фарфор может разбиться.
– Верно, может. Тогда мы найдем для тебя тряпичную куклу. Но она ведь не достанется тебе, Лили, если ты умрешь, понимаешь? Так как же тебе быть?
Лили не знала, что на это ответить. Она смотрела на лес, окружавший замок, и пыталась представить, кто там живет. Она помнила, что в лесах между фермой «Грачевник» и Свэйти, где они с Нелли собирали первоцвет в апреле, жили робкие птицы и звери, шуршавшие, сновавшие и скакавшие в сухой листве: рыжие белки, куницы с блестящими глазами, сони, фазаны, кулики и перелетные вяхири. Но лес на шотландской картинке выглядел таким густым и темным, что места там, наверное, хватало только деревьям да паре валунов, которые покрылись мхами за зимы, сменявшие друг друга год за годом. Возможно, в таком месте девочка могла бы заблудиться и пропасть? Но Лили все равно хотелось там побывать. Она хотела, чтобы ее увезли из госпиталя и посадили на поезд в Шотландию, хотела очутиться среди вязов и дубов и брызг света, хотела услышать, как деревья вздыхают на ветру, и добрести до полноводного озера. И она подумала, что если ее будущее может быть таким, то она все-таки будет жить и будет ждать его прихода.
После визита леди Элизабет Лили старалась больше не думать о Бриджет или о шарфе, на котором та повесилась, но только о комнате в башне замка и о тряпичной кукле с плоским милым лицом, что сидела в кресле, наблюдая, как бегут по небу облака.
Леди Элизабет сказала ей, что поговорит с попечителями, а затем напишет ей письмо с вестями. Дожидаясь письма, Лили заставляла себя съедать суп и кашу, которые ей приносили, и через две недели ее выпустили из лечебницы, и она вернулась к ежедневному труду и моментам отдыха, которые ей иногда удавалось улучить.
Поскольку шила она очень хорошо, в девятый день рождения ей сказали, что из класса рукоделия ее переведут в другой, где она будет помогать младшим девочкам, которые не справлялись не только с шитьем, но и с тоской по дому, и так же лили слезы по приемным матерям, с которыми их разлучили, как Лили прежде плакала по Нелли. Ей сказали, что она может вместе с ними шить косынки, форменные чепцы Корама или ситцевое исподнее, либо вышивать узорные мотивы вроде того, что был когда-то вышит Мэри Уикхэм. Лили отбросила все эти варианты и решила использовать ситец для шитья тряпичных кукол.
У кукол этих не было ни пальцев, ни волос, ни черт лица. То были плоские отрезы ситца примитивной формы, как имбирные человечки. Но Лили позаботилась о том, чтобы у каждой девочки было по кукле и чтобы у каждой куклы было свое имя: Хэтти, Тэтти, Дэйзи, Рози, Пенни, Молли, Марджори и Мэг. Она показала девочкам, как наложить хороший шов вдоль края головы и тела, как тут и там оставить нужные отверстия, через которые должна войти набивка, затем – как вывернуть соединенные детали, чтобы швов было не видать снаружи. Лица предстояло нарисовать, волосы – сделать из пряжи. Она сказала: «На все эти труды уйдет немало времени, но вы должны быть терпеливы». Она сказала, что когда куклы будут готовы, их нужно будет вынести во двор, где с неба их увидят птицы и принесут для каждой по душе, и души эти вложат в их головы, и после этого девочкам придется заботиться о своих куклах, как матерям положено заботиться о детях.