В комнате снова зарыдали. Лили не плакала. Боль в вывернутой руке была ужасной, и она знала, что сестра Мод ждет, когда она сломается, но доставлять ей удовольствие она не желала. Раз уж она «мисс Негодница», то ни за что не уступит этой женщине, какие бы наказания ее ни ждали.
– Прекратите плакать! – скомандовала сестра Мод. – Сейчас же все прекратите плакать, а ты, Верити, и ты, Венеция, подберите осколки вазы, а потом возьмите метлу и подметите все остальное, отправляйтесь по кроватям и до моего возвращения ведите себя тихо.
Названные девочки, Верити и Венеция, поднялись, лица у обеих были красными от плача. Лили знала, что обе они добродушны, одна из них выросла в приемной семье у столяра и все пыталась собирать крошечную мебель из палочек и обрезков от дров, которые отыскивала во дворе. Сестра Мод поволокла Лили в сторону двери, и Лили увидела, что Верити и Венеция смотрят на нее с ужасом, гадая, куда ее тащит сестра. Лили хотелось сказать им: «Не бойтесь за меня. Что бы она со мною ни сделала, я снесу это и не сломаюсь, потому что теперь она – мой враг, а я – солдат в алом кителе, и я буду сражаться и не сдамся».
Она не знала, что ждало ее впереди.
Ее вывели из дортуара и потащили через знакомый коридор, затем – туда, где она прежде не бывала, – на двери висел знак со словами «Стой. Детям вход воспрещен». За дверью начинался узкий лестничный пролет. Когда они подошли туда, сестра Мод ослабила хватку и толкнула Лили вперед, и продолжала подталкивать, пока Лили не упала, больно ударившись коленями о ступени.
– Наверх! – приказала сестра Мод. – Шагай наверх!
Спотыкаясь, она зашагала наверх, рука сестры Мод упиралась ей в поясницу, и, чтобы не бояться, Лили принялась думать об изъяне леди Элизабет и как ей, Лили, подвезло, что у нее спина прямая и гибкая, как ивовый прутик.
Они достигли темной лестничной площадки, на которой пахло щелоком, из-за чего Лили вспомнилась прачечная в обители, где они с Бриджет проработали три дня, прежде чем их отвезли обратно в госпиталь на телеге Томаса. Она вспомнила и Берти, и как Берти в конце концов съели, потушив ее мясо с ароматным розмарином, и как все это казалось частью какого-то давно забытого счастья, которого она лишилась, когда Бриджет умерла.
Сестра Мод открыла дверь и втолкнула Лили в спальню, где было высокое скошенное окно, смотревшее в небо. В комнате стояла узкая кровать, поверх матраса были туго натянуты простыня и одеяло, и еще Лили заметила лоскутный коврик перед маленьким погасшим очагом, и кресло-качалку, и узкий стеллаж для книг, и корзинку с рукоделием, и поняла, что это была комната сестры Мод, то место, где она проводила время, когда не надзирала за детьми, и Лили невольно вообразила, как ее враг сидит в этом кресле и раскачивается взад и вперед, взад и вперед с такой силой, что кресло теряет равновесие, и враг падает лицом точно в лоскутный коврик, и затем искра вылетает из камина и приземляется на волосы сестры Мод, и те занимаются огнем, и огонь ползет по ее шее, и по рукам, и по спине, и сжигает все ее тело и горит неугасимо, прямо как огонь в аду…
Сестра Мод показала на кровать.
– Здесь, – сказала она, – с теми, кто, как и ты, грешит слишком часто, чтобы заслуживать снисхождение, происходит то, что называется «Проверка воздержанности». Это кара, которую ты обязана понести. Но то, как я ее провожу, – а ты поймешь как, – приблизит тебя к прощению. Это все равно что покаяние. Ты не католичка, но ты ведь знаешь, что такое покаяние?
Лили ничего не ответила. Слева от кровати она заметила ширму и решила, что, видимо, за ней сестра Мод умывается и смотрится в старое посеребренное зеркало, когда расчесывает волосы и надевает сестринский чепец.
– Лили Мортимер, – сказала та, – я задала тебе вопрос. Ты знаешь, что такое покаяние, или нет?
– Знаю, – сказала Лили.
– Хорошо. Тогда начнем. Я делаю это по доброте душевной и ради твоего спасения. Снимай сорочку и ложись на кровать.
– Нет, – сказала Лили.
Сестра Мод подошла к двери и заперла ее, а ключ спрятала.
– Деваться тебе некуда, – сказала она, – но в конце концов ты меня поблагодаришь, потому что это очень действенное наказание, и когда все будет закончено, – то таинство, которое я проведу, – я приму твое покаяние, и душа твоя найдет умиротворение, и жизнь твоя здесь продолжится в послушании.
Прежде чем Лили успела ответить, что ничего не поняла, сестра Мод толкнула ее на узкую кровать. Она задрала ее ночную рубашку и одной рукой придавила девочку к кровати, а другой раздвинула ей ноги и положила ладонь на холмик между ними – на то место, которое, как говорила Нелли Бак, нельзя трогать, кроме тех случаев, когда моешься или подтираешься, место личное и запретное, назначение которого раскроется лишь тогда, когда она станет взрослой и захочет завести детей.
– А сейчас, – сказала сестра Мод, – мы узнаем, сколько в тебе греха.
Когда Лили вернулась в дортуар, было уже поздно, но большинство девочек все еще не спали. Лили тихо забралась в свою кровать, а Верити и Венеция подошли к ней и спросили:
– Что тебе сделала Зверюга?
Зверюга. Так они теперь называли сестру Мод. Все дети согласились, что характер у сестры Мод был как у дикого животного. Собственная жестокость приводила ее в экстаз.
Лили нравились Верити и Венеция, но ей хотелось, чтобы они вернулись в свои кровати и оставили ее в покое. Она не смогла бы рассказать о том, что сделала сестра Мод. Она знала, что те минуты в комнате наверху с окном, смотревшим в небо, придется запереть в той части разума, куда она заглядывает редко, но опасалась, что однажды они как-то выберутся оттуда, как паразиты, что разносят болезни, и ей станет плохо. Она лишь сказала Верити и Венеции, что сестра Мод притворилась кем-то вроде священника и заставила ее покаяться в грехах, а потом эти грехи ей отпустила.
– В каких грехах ты покаялась? – спросила Верити.
– Ни в каких, – сказала Лили. – Она сама их перечислила – что однажды я сбежала из госпиталя Корама и что мать моя – блудница. А сейчас я хочу тишины и поспать.
– Откуда она узнала, что твоя мать была блудницей? – спросила Венеция. – Ты ведь нам говорила, что никто не знает, кто твоя мать.
– Да, – сказала Лили. – Никто и не знает. Сестра Мод вечно врет. Но я больше ничего не хочу рассказывать.
Она лежала в темноте, прислушивалась к звону колоколов в лондонской ночи и пыталась уснуть, но всякий раз, когда сон был уже близко, ее прошибал пот и ей казалось, что все это происходит снова, – тот ужас, который с ней сотворили, – и она сворачивалась клубочком, вцепляясь руками в щиколотки. На ферме «Грачевник» она видела, как то же самое проделывали ежи, которые сворачивались в шар, чтобы оградиться от опасности, словно думали, что в таком виде их примут за колючие плоды каштана или упавшее птичье гнездо и что так они защитят себя от мучений. Но, даже сжавшись в комок, она не чувствовала облегчения. Казалось, будто стыд превратился в нечто текучее и отравил ее кровь, и она не знала, сможет ли когда-нибудь от этого очиститься.
Чтобы отвлечься, Лили снова стала представлять, как уезжает в Шотландию. Она силилась услышать, как ветер шумит в кронах дубов и с каким звуком волны озера мягко набегают на галечный бережок. Она представила, как золотистые орлы летают над лесом, их широко раскинутые крылья едва не задевают окно в ее комнате под крышей башни, а крики их похожи на зов ребенка, который потерялся, а потом был найден. Затем она представила леди Элизабет: как та сидит в сводчатой комнате у весело пылающего очага и протягивает ей деликатесы на серебряном блюде – засахаренные сливы или лесной орех в шоколадной глазури. И подумала: «Вот где я хотела бы оказаться, и чтобы все ужасы Корама остались в прошлом». Но потом она вспомнила о письме со сломанной печатью. Оно пропало, и единственной, кто знал, о чем в нем говорилось, была, по всей видимости, сестра Мод – Зверюга. Но если одной лишь сестре Мод было известно его содержание, то знание это вне досягаемости. Ибо Лили решила, что больше никогда и ни за что не скажет сестре Мод ни слова и всякий раз, когда та будет встречаться на ее пути, она станет вдавливать себе в глаза кулаки.
Травиата
Белль Чаровилл прибывает на Ле-Бон-стрит в фиакре. Не желая выходить на грязную дорогу, Белль отправляет кучера за Лили в подвал.
Тот спускается и стучит в дверь Лили. Юная персона, которая открывает ему, одета в изумительное алое платье, расшитое серебристым кружевом, и блестящие завитки волос ниспадают с ее головы, и кучер, успевший за свою жизнь повидать немало красавиц, тотчас сражен ею – хрупкостью, проглядывающей в ней, несмотря на то что держится она гордо, и милой учтивостью, с которой она его встречает.
Ему думается, что девушка перед ним нуждается в защитнике. Он протягивает ей руку, чтобы помочь подняться по ступеням к ожидающему экипажу.
Когда Белль видит Лили, она взрывается фонтаном просторечных словечек.
– Помилуй бог! – восклицает она. – Мне это платье никогда не шло, но ты преобразилась, Лили! Ты метаморфизировала – или как там правильно говорится! Весь Хеймаркет[10] падет к твоим ногам – и пусть поцелуют меня в зад, если этого не сделают. Давай залезай, мисс Мортимер, и поедем-ка в оперу.
В экипаже Белль пристально разглядывает Лили. Она наклоняется и легонько целует Лили в щеку, оставляя крошечный след ярко-розовой помады там, куда ниспадают каштановые завитки, и говорит:
– До сего момента я не считала тебя красоткой, Лили. Думаю, это потому, что ты всегда сидишь, согнувшись над своей работой, либо из-за того, что я куда более близорука, чем готова признать, но ты просто неприлично хороша, правда. И вместе с этим признанием я должна предупредить тебя: будь бдительна и осторожна.
– Кого мне остерегаться? – с невинным видом спрашивает Лили.
– Мужчин, конечно! – хохотнув, отвечает Белль. – Ты на пороге возраста, когда женщина узнает, что все мужчины – сластолюбцы. Они –