И погодите! Вот же он! Альфредо вбегает в дом. Он поднимает Виолетту на руки. Он говорит, что будет с нею до ее конца и прошлые печали будут позабыты. С первых трех рядов и из ложи по соседству с той, где сидят Белль и Лили, доносятся всхлипы. Любовь преодолеет все, если она достаточно сильна. Она соединит возлюбленных навечно, и прошлые печали и грехи уйдут в небытие. Музыка становится все громче и громче. Белль так сильно подается вперед, что ее бюст ложится на бархатный бордюр. Но ария внезапно прерывается, и Виолетта кричит: «È strano… Cessarono gli spasmi del dolore». Как странно! Болезнь прошла! Она начинает кружиться по комнате. Поредевшие пряди хлещут ее по лицу, когда она танцует от радости. Но, разумеется, эта радость – иллюзия. Ей уготована лишь смерть. Альфредо опоздал. Занавес падает.
Когда он снова поднимается, чудесный оперный ансамбль стоит, выстроившись в ряд и улыбаясь. Это была просто сказочка. Они живы и здоровы, и сияют, выталкивая Виолетту и Альфредо вперед, и густой жар их тел долетает до публики, которая аплодирует стоя и восклицает: «Браво! Браво! Браво!» На сцену летят цветы. Белль и Лили тоже стоят. Белль рыдает так, что слезы сбегают по шее на ее белую грудь, но Лили плакать не может. Она задыхается от внутреннего пожара, который разгорается в ее сердце и собирается у нее в горле. Ей кажется, что только что увиденное ею – столь чудесное и безжалостное – было исполнено специально для нее, но смысл его откроется ей много позже.
Ардитти вызывают на сцену. Он весь взмок. «Маэстро! – зовет публика. – Маэстро!» И он кланяется в пол, как придворный в камзоле и чулках кланяется суверену в знак благодарности верноподданных. Публика долго его не отпускает, не желая, чтобы этим бурным чувствам пришел конец. Их сердца до того исполнены восторгом, что они готовы рукоплескать вечно, но вскоре начинается движение в сторону фойе и ночи, притаившейся за ним, и ждущих экипажей. Огни рампы гаснут. Ардитти и его труппа исчезают за занавесом. Белль сморкается.
– Паштет из дрозда, – твердо говорит она. – Ардитти обещал.
Ближе к полуночи, снова оказавшись на Ле-Бон-стрит и пошатываясь от выпитого шампанского, Лили думает снять платье и надеть ночную сорочку, но, глядя на алую юбку, не хочет с нею расставаться. Она ложится на кровать и раскладывает фалды юбки вокруг себя. Она чувствует прикосновение накладных завитков к щеке и надеется, что те не съехали в ужасной давке, которая царила в репетиционном зале у маэстро Ардитти. Будучи в самой гуще этой толпы, Лили думала: «Мы все равно что в омнибусе, только от наших тел исходит сильный аромат розовой воды и помады для волос, и мы пьянеем и пьянеем».
Никто с ней не разговаривал. Ардитти увел Белль знакомиться с певцами, а Лили нашла себе укромное местечко в зале и стояла, прислонившись к пальме в кадке. Она наблюдала за официантами, кружившими по комнате с бутылками шампанского и серебряными подносами, на которых лежали бисквиты с паштетом из дрозда – а может, и не из дрозда. Она смотрела, как к официантам тянут руки и бокалы, которые им надлежало наполнять. Она гадала, покинули ли рыдания мягкие, пышные и увешанные драгоценностями белые груди женщин, или же они могут возвратиться – на сей раз не из-за сюжета, а потому, что все закончилось и завтра этих дам ждет обыденная жизнь, наполненная спешкой, беспокойством и неверностью мужчин.
Но тут внезапно рядом с ней возникла певица, которая сыграла Виолетту, уже не в парике для смертного одра, но с собственною шевелюрой, дополненной завитками, весьма похожими на те, что были на Лили. Она оказалась полной и улыбчивой, и Лили подумала: «Смерть для нее нечто далекое, и ей неведомо, что петля виселицы приближается ко мне».
– Моя дорогая! – сказала Виолетта. – Как вы юны! Мне сказали, что это вы сделали мой замечательный парик для третьего акта. Я никогда не видела такой искусной работы.
– О-о, – сказала Лили, – но ведь парик – это ничто. Лишь пение… и тот момент, когда Альфредо возвращается…
– Он вас растрогал?
– Да! Я этого не забуду. Никогда.
– Честно? Ведь именно к этому мы и стремимся – сыграть то, что надолго останется в человеческих сердцах. Мир бывает так жесток. Правда ведь? И мы стараемся отвлечь зрителей от этого хотя бы ненадолго. Но позвольте мне выпить за вас – за ваше мастерство. Скажите, как вас зовут.
– Лили Мортимер.
Виолетта подняла бокал.
– За вас, Лили Мортимер. И за упорство. Я знаю, что изготовление париков – это трудоемкое занятие, и оно требует бескрайнего терпения.
Она выпила, и Лили тоже выпила. Вкус у шампанского был восхитительный, и ей повело голову, и она почувствовала, всего лишь на мгновение, что ее выделили из толпы. Но вскоре другие гости принялись наседать на Виолетту, и ее увлекли прочь, знакомя то с одним, то с другим, потому что она была звездой вечера, а Лили была никем, просто девушкой, которая всю жизнь училась орудовать иголкой и выглядела почти красавицей в алом платье с чужого плеча.
Лили закрывает глаза. Тихая комната все еще кружится, но это чувство не назвать неприятным – скорее непривычным. Лили закрадывается мысль, что эта ночь, во всей своей чудесности, по-прежнему не совершенна. И она знает, чего хочет. Ей хочется, чтобы ее «Альфредо», тот, кто «охраняет ее жизнь», пришел и заключил ее в объятия. Она задумывается, что, если он сейчас на ночном дежурстве, то, может быть, пройдет мимо ее окна, и увидит, что у нее горит свет, и сойдет по ступеням вниз, и увидит ее, лежащую там в красном шелковом платье, и решится зайти к ней и сказать: «Лили, я знаю, что мне не следует испытывать те чувства, которые я испытываю, но я ничего не могу с этим поделать. Я знаю, что понесу кару за свой грех, но я хочу стать вашим любовником».
Но он, конечно, не приходит. Приходит сон. И за ним наступает холодный рассвет, и звуки Лондона снова пронзают закопченный воздух.
Тряпичная кукла
Лили часто воображала себе Шотландию и замок леди Элизабет рядом с лесом и озером. В этой фантазии всегда присутствовал чудесный аромат горящих яблоневых дров, ибо она ожидала их там увидеть: сладко пахнущие ветви, нарубленные в саду, серые из-за лишайника, что пламенеют в огне вулкана за решеткой большого камина, сложенного из камней. Переходя из комнаты в комнату, где бледное солнце отбрасывало квадратики света на натертые полы и горели камины, она бы останавливалась и садилась возле очага, чтобы погреться и посмотреть, как веточка в огне ломается и рассыпается в золу с тихим виноватым треском.
Она никогда не видела замка, никогда не бывала в Шотландии. Это красивое место сложилось в ее детском воображении после того, как ей показали ту мрачную гравюру. Она надеялась, что письмо все-таки придет, – еще одно письмо взамен потерянного, – но время шло, а от ее благодетельницы не было ни слова.
Ответа на вопрос, куда подевалось то письмо, она так и не получила. Несмотря на уверенность Лили в том, что единственной, кто прочитал письмо, была сестра Мод, она отказывалась доставлять Мод удовольствие расспросами о том, чем не желала ни с кем делиться. И она стала представлять себе, что Мод разорвала письмо на клочки и бросила их в огонь и что сургуч в огне расплавился до черных капель.
Но однажды ее вызвали к себе попечители, и ее привели в просторную холодную комнату и велели сесть на низенькую вышитую табуретку, которая шаталась и напомнила Лили кривую табуретку для доения, на какой она сидела, когда помогала Перкину Баку в коровнике на ферме «Грачевник».
Перед ней в кресле с высокой спинкой сидел глубокий старик. Его звали судья Кантрелл. Лили подняла на него взгляд, и ей показалось, что она видит доброту, которая кроется между морщинами и складками на его лице. Он курил сигару, которая уже истлела до маленького круглого окурка и, по мнению Лили, вот-вот могла поджечь волосы у него в ноздрях. Она хотела предупредить его, но в этот момент он затараторил так быстро, словно участвовал в состязании, где проверялось, сколько слов можно вместить в одно мгновение.
Лили следила за горением сигары и носом судьи, удивлялась тому, как этот древний человек умудряется курить и тараторить одновременно, и вместе с тем пыталась вникнуть в то, что он ей говорит. Она гадала, правильно ли понимает, что ему поручили сообщить ей: леди Элизабет Мортимер передумала и не увезет ее к себе в чудесный шотландский замок. Леди Элизабет Мортимер приносит извинения, сказал судья, и очень сожалеет, что ей пришлось нарушить обещание, но прежний план отменяется. Она прислала подарок на память – тряпичную куклу в тартановом наряде. Она надеется, что это будет неким утешением.
Судья наконец замолк и опустил взгляд на Лили, сидевшую на шатающейся табуретке.
– Ты все поняла? – спросил он.
– Нет, – ответила Лили. – Она ведь сказала, что я смогу там жить. Что у меня будет своя круглая комната с тремя окнами, которые выходят на разные стороны замка.
– Мне очень жаль. Объяснить тебе все еще раз?
Судья вынул окурок изо рта, и Лили увидела, что кончик его размяк от слюней.
– А где кукла в тартановом наряде? – спросила Лили.
– О-о, – сказал судья Кантрелл, – кукла. Куда же я ее, черт возьми, засунул? Дай-ка посмотрю…
Он положил окурок на блюдце, стоявшее у него на столе, и принялся заглядывать в ящики письменного стола в поисках куклы. Не найдя ее ни в одном из них, он встал и подошел к каминной полке, обыскал ее вдоль и поперек, заглянул за подсвечники и странные нефритовые булыжники, но и там ее не оказалось. Судья крутанулся на месте, будто собирался сыграть в жмурки, а затем направился к пианино и поднял крышку, словно решил, что бездумно зашвырнул ее туда, но и в пианино куклы в тартановом наряде не было. Судья Кантрелл снова сел в кресло. Его древняя голова озадаченно моталась из стороны в сторону.
– Самое дурное в том, – сказал он, – что я до конца не уверен, написала ли леди Элизабет, что уже прислала игрушку или что только