собирается прислать. Здесь-то и кроется значительная разница. Я разберусь в этом, Лили, и очень скоро ты получишь свою куклу.
Лили обвела взглядом комнату: там было еще много мест, где судья не поискал куклу, но еще ее занимал вопрос, почему благодетельница передумала и отказалась забрать ее к себе. Неужели сестра Мод рассказала ей, что Лили была «мисс Негодницей» или что ей пришлось совершить нечто настолько постыдное, что навлекло бы на хозяйку шотландского замка позор? Она снова посмотрела на судью и отважилась спросить:
– Почему леди Элизабет передумала?
Судья Кантрелл подобрал окурок сигары и, хотя тот уже погас, сжал его пальцами, словно это его успокаивало. Он кашлянул и сказал:
– Судя по всему, у леди Элизабет появился кавалер. Тебе известно, что такое «кавалер», Лили?
– Нет, – ответила Лили.
– Что ж, кавалер – это мужчина, который делает предложение руки и сердца. И для леди Элизабет с ее удручающим недугом, который ты лицезрела собственными глазами, это огромная удача, великое чудо, если хочешь. Но – и я не думаю, что ты поймешь это – упомянутого кавалера тревожит, что ты, дитя, которое поселится в замке, заберет себе все внимание леди Элизабет. Понимаешь?
– Я не стану забирать ее внимание, – сказала Лили. – Я могу пойти в лес и поиграть там с животными. Я могу подружиться с овечкой. Я могу построить домик на дереве. Я могу пойти к озеру и слушать, как шуршат мелкие волны.
– Ах, благослови тебя Господь, да, я уверен, что ты могла бы всем этим заняться, но ведь леди Элизабет этого, конечно же, не знает, как не знает и ее кавалер.
– Вы можете написать им об этом.
– Написать им об этом! Что ж, я, пожалуй, мог бы. Но, если уж говорить с тобой начистоту о взрослых вещах, Лили, то я думаю, что тут дело еще и в денежном вопросе.
– Что значит «денежный вопрос», сэр?
– Не знаю, как лучше объяснить. Видишь ли, леди Элизабет Мортимер – единственная дочь шотландского землевладельца, она очень богата, и, полагаю, ее кавалера волнует, что, если семья Мортимер тебя удочерит, то некоторую часть этого… этого богатства… можешь унаследовать ты, а не он. Увы, так уж устроен мир, Лили.
Лили сидела на своей табуретке, пытаясь представить, как именно выглядит «богатство». Она вспомнила серебряный шестипенсовик Бриджет, как та иногда начищала его манжетой и что он в итоге так и не пригодился – ни для того, чтобы купить еды, ни на билет на омнибус до Болдока, и потом, когда их на телеге Томаса привезли обратно в Госпиталь для найденышей, он куда-то подевался и, как и украденное письмо, уже не нашелся. Она гадала, сколько серебряных шестипенсовиков может быть спрятано в шотландском замке и каким образом кавалер, если он хочет отыскать их все и завладеть ими, намерен это сделать.
– Ты любишь засахаренные сливы? – внезапно спросил судья.
– Наверное, да… – сказала Лили.
Судья Кантрелл снова порылся в ящиках стола, достал оттуда липкую крынку и протянул ее Лили. Она подалась вперед и увидела, что там осталась всего одна слива.
– Там всего одна, – сказала она.
– Неужели? Что ж, виноват. Премного виноват. Похоже, я сам не замечаю, как их ем. Но изволь, забери последнюю. Они вкусные и сладкие.
Лили взяла сливу, и та заняла весь ее рот, но при этом наполнила его сладостью и принесла утешение. Судья смотрел, как она жует, и улыбался, и через некоторое время сказал:
– Вынужден с тобой попрощаться. Я постараюсь решить вопрос с куклой и надеюсь, что скоро она до тебя доберется. Хорошо?
Она знала, что ничего «хорошего» тут не было. Знала, что, несмотря на пропажу письма, все еще верила, что однажды Элизабет Мортимер увезет ее из Корама и что она увидит золотистых орлов, пролетающих мимо ее окна, и приветливую луну, как та, что составляла компанию Бриджет в доме Инчбальдов, прогуливаясь вверх и вниз по бархатному небосклону. Но возможности сделать хоть что-то у нее не было. На протяжении всей ее жизни в госпитале у нее вообще не было никаких возможностей.
Но кукла ей все же досталась.
Судья Кантрелл нашел ее, как он сказал ей позже, в самом неожиданном месте – внутри напольных часов у себя в кабинете, но так и не смог вспомнить, когда успел ее туда положить. «Может быть, – пошутил он, – она поклонница Галилея и ей нравится смотреть, как качается маятник?»
Длиной она была около фута, с шерстяными волосами и плоским лицом, к которому Лили полюбила прижиматься щекой. Тартановое платье оказалось красно-зеленым, с пышной юбкой и белым кружевным воротничком, и, рассматривая его, Лили заметила, с какой аккуратностью оно было стачано двойным швом, – нечто подобное могла бы сшить Нелли. Кукла три года пролежала у нее в кровати в Госпитале для найденышей, и по ночам Лили прижимала ее к груди. Она назвала ее Бриджет.
Теперь же она сидит на верхней полке в обиталище у Лили и наблюдает за тихой, полной тайн жизнью Лили-Лиходейки. Тартановое платье выцвело и истерлось. Плоское лицо, некогда розовое, с годами посерело и засалилось, но Лили знает, что, наверное, никогда не расстанется с ней. Может быть, она даже попросит разрешения взять ее с собой на виселицу и надеть ей на шею петлю из нитки, и вместе с нею провалиться в бездну.
Она все еще вспоминает о леди Элизабет Мортимер, чью фамилию носит, и иногда гадает, что стало с ее «кавалером», и представляет, как тот все ищет и ищет – даже в напольных часах – гору серебряных шестипенсовиков и не находит их. Довольно долго Лили писала письма в Шотландию, умоляя приютить ее, даже если бы ей пришлось целыми днями бегать за белками и горностаями в лесу, но не отправила ни одного из них, и теперь, когда впереди у нее только смерть, кажется тщетным воображать какую-то иную жизнь. Она представляет себе леди Элизабет, как всегда согбенную, но с красивым лицом, которое подсвечивают жемчужные лучи северного солнца, и с жалкой вышивкой в руке, которую Лили сделала для нее на ферме «Грачевник». Но та всегда одна.
Лили гадает, стал ли тот кавалер ее мужем и если да, то долго ли им пробыл. Ей рисуется высокий мужчина, который кичится своим имением и носит револьвер. Но ей кажется, что как только этот человек нашел деньги, он сразу же скрылся, погрузив все богатство в кожаные чемоданы, и отправился в те края, которые зовут Новым Светом. Там, в Новом Свете, огромные ущелья, как то, в котором сгинул дядя Джесси Бак. И он, возможно, так и лежит там мертвый, не нужный никому, кроме птиц-падальщиков.
Врата ада
Сны, решила Лили, играли важную роль практически во всем. В них прошлое могло превратиться в будущее. В них можно было опробовать путь, о котором задумываешься, но на который так и не решаешься ступить – до сего момента. В замысловатой математике мыслей сны иногда могут представать безупречно правильными уравнениями. Как-то воскресным вечером, когда Лили было уже почти шестнадцать и она дремала у огня, подобный сон просочился в ее сознание.
Она тут же вскочила, ни на секунду не сомневаясь в том, что вознамерилась сделать, предпочитая не обдумывать детали, но лишь представлять себе это, словно оно уже свершилось.
Она тщательно нарядилась, надела даже подаренные ей Белль мягкие туфли, которые почти не издавали звуков во время ходьбы, свои лучшие перчатки и большой чепец, который затенял ее лицо. Она взяла мешок, завернутый в простыню, и отправилась в путь. Стоял осенний день, и Лили, шагая в сторону Корам-Филдс, заметила, что почерневшие от копоти платаны, увешанные плодами, словно тяжелыми серьгами, сбрасывают свои большие листья всех оттенков желтого, оранжевого и бурого, и подумала о том, как же хорошо, что мир все время меняется и ничто не продолжает жить, исчерпав отведенное ему время.
Погруженная в размышления, она достигла ворот Госпиталя для найденышей быстрее, чем ожидала. Тогда она остановилась перед ними и замерла, разглядывая высокие стены, и решила, что этот визит станет ее последним визитом сюда. Она постучала в главные ворота, и сторожа открыли ей и спросили, зачем она явилась. Она показала свою завернутую в простыню ношу и сказала, что пришла вернуть «имущество госпиталя» попечителям. Стражники окинули ее сонными взглядами. Лили вспомнила, что по воскресеньям они часто выпивали, забывая отмечать тех, кто приходит и уходит, и иногда разражались непристойно громким хохотом при виде чего-нибудь: местных кошек, гонявшихся за голубями, мальчишек, фехтовавших палками, хромоногой тягловой лошади. Поэтому она знала, что они не обратят особого внимания ни на нее, ни на время ее прихода, и медленно зашагала ко входу в здание, невозмутимо и без всякого волнения.
Как и ожидалось, в большом холле она наткнулась на толпу людей, в основном это были благодетели в дорогих костюмах, которые пришли убедиться, что на узорчатых потолках приемных было достаточно краски и позолоты и что дети еще не совсем отощали под своей красно-бежевой формой. Но примешивались к ним и деревенские жительницы в своих бумазейных платьях, которые привезли сюда своих приемных детей, чтобы оставить их на произвол судьбы, – женщины вроде Нелли, пытавшиеся заглушить плач и вопли, что прорывались без предупреждения и отдавались эхом, всхлипами и визгом.
Позади толпы Лили увидела мистера Хадсона, который восседал за конторкой и пытался сохранять важный и спокойный вид, но он ее, кажется, не заметил. Лицо ее было прикрыто – отчасти чепцом, отчасти мешком, завернутым в простыню, и Лили удалось пересечь холл и дойти до коридора, ведшего в сердце здания. Она шла будто бы во сне. Словно крошечный искалеченный участок ее мозга обратился в компас, и его стрелка, остервенело дергаясь, уверенно целила на север, а ей оставалось лишь следовать в ту сторону. В коридорах ей попадались люди, но они не обращали на нее внимания, да и она не увидела ни одного знакомого лица. И так же, как и на пути в госпиталь, который показался ей короче из-за того, что она постоянно отвлекалась на вид платанов в роскошном осеннем одеянии, через считаные минуты она обнаружила себя там, куда шла, остановилась и уставилась на дверь. На той все еще висел знак: «