мисс Чаровилл, у которой сильный жар, возможно, из-за лишая, и просит Джулию, поскольку больше некого просить, прийти и помочь ей.
Она выходит на Севен-Дайлс, где солнце медленно крадется сквозь туман, и высматривает кого-нибудь из юных оборванцев, чья жизнь протекает на улицах и чьи познания о Лондоне до того обширны и глубоки, что пропитание они себе добывают самыми невероятными способами, на какие только хватает фантазии ребенка. Она находит девочку, которая пытается продать небольшую клетку с жаворонками за шесть пенсов. Лили говорит, что даст ей шиллинг за жаворонков, если та отнесет на Лонг-Акр записку для миссис Бьюкенен.
Дитя смотрит на монетку, которая оказывается у нее в ладошке, и быстро прячет ее в карман. Лили забирает клетку с птицами, а девочка хватает записку Лили и срывается с места. Но Лили хватает ее за драный рукав и говорит:
– Если моя записка не прибудет по нужному адресу, я узнаю об этом и убью жаворонков. А потом приду за тобой, потому что я убийца.
– Вы сказали «убийца», мисс?
– Да, сказала. Так что лучше бы тебе поторопиться на Лонг-Акр.
Девочка уносится прочь. Лили возвращается в дом Белль. Она замирает в холле, прислушиваясь, не кричит ли Белль, но в доме тихо.
Сначала что-то одно, потом что-то другое и так далее.
Лили кипятит воду в кухне. Дожидаясь, пока та нагреется, она ищет еду в кладовой у Белль, находит миску сливок и черствый каравай. Она отрывает от него куски, макает их в сливки и набивает ими рот, и почему-то перед глазами у нее встает образ Джойс Тренч, которая, перед тем как съесть ребрышки ягненка, разрезает их на своей фарфоровой тарелке на маленькие кусочки. И эта картинка наводит Лили на мысли о Сэме. Она смотрит на жаворонков и думает: «Хотелось бы мне взять одну из этих птах и отдать ее Сэму, и он бы берег ее и заботился о ней, и вспоминал бы обо мне всякий раз, когда на нее взглянет».
Затем она подносит клетку к окну и, выставив ее наружу, открывает дверцу. Секунду жаворонки думают, а потом раз – и их нет.
Помыть Белль – задача не из легких. Тело ее выглядит крупным и сильным, но болезнь ослабила его, и конечности ее падают не туда, куда следовало бы, и каждый раз, когда Лили касается ее спины, она кричит от боли. Пока Лили моет ее, Белль приникает к ней – к ее плечу, к шее, к поясу, к тому, что окажется рядом, – и Лили ласково беседует с ней, говорит, что сейчас все станет чистым и сухим, и она пошлет за лауданумом, чтобы избавить Белль от жара и боли.
– Хлороформ, – бормочет Белль. – Достань его для меня.
Лили говорит, что хлороформ, наверное, назначить должен доктор, и когда Белль слышит слово «доктор», она яростно мотает головой.
– Нет-нет-нет, – говорит она. – Я ведь все еще не уверена, что это не оспа, и если пойдут слухи, то мне конец. Разве в этих… как их там… будках на углу не продается хлороформ?
– Нет, – говорит Лили. – Сомневаюсь, Белль. Наверное, вам это почудилось.
– А-а, – говорит Белль, – но я уверена, что должен продаваться. Кто не нуждается в забвении время от времени? И мне он сейчас просто необходим, ибо я мучаюсь ужасно, Лили, просто ужасно…
– Знаю, – говорит Лили, которой удается повернуть Белль на бок, и теперь она бережно моет ее ягодицы и ноги сзади.
– Не знаешь, – говорит Белль. – Ты никогда так не страдала.
– Нет, – говорит Лили. – Именно так – не страдала. Но я страдала в Госпитале Корама. Меня мучила и насиловала одна из сестер.
– Насиловала? Ты не ошиблась со словом?
– Нет. Но я положила этому конец – чтобы спасти девочек, которые жили там после меня.
– Как это положила конец?
– Я угомонила ее.
Белль застывает. Лили начинает вытирать ее мягким полотенцем.
– Хочешь сказать, ты убила ее? – спрашивает Белль.
– Я мысленно ее убила, – отвечает Лили. – Она подавилась и задохнулась насмерть.
Белль молчит. Она лежит не шевелясь и ждет, когда ей оботрут ноги. Кажется, эта двусмысленная беседа отвлекает ее от собственных страданий.
– Я не верю, что ты способна на убийство, Лили, – через некоторое время говорит она. – Я знаю мужчин, которые убивали, и у всех них есть нечто общее: они убеждены в своем величии, считают, что никакие моральные ограничения на них не распространяются, потому что они выше всего. Но ты не такая.
Теперь молчит Лили. Закончив с мытьем, она идет искать чистые простыни для постели Белль и с удивлением осознает, что меньше чем за час призналась двум людям в том, что она убийца. То, что никто из них ей не поверил, не важно. Важно то, что она понимает: желание сознаться медленно набухает внутри нее, грозно набухает без ее ведома и довольно скоро выберется наружу. Ее сегодняшние признания – все равно что беглые репетиции, и ни одно из них в конечном счете ничего не значит. Она сознается лишь Сэму – и никому другому. Таким она его себе и представляет, это неизбежное признание – птахой, которую она опустит в его ладони, чтобы он о ней позаботился.
Когда на кровати Белль появляются свежие простыни, а сама она возвращается в постель, ей, похоже, становится немного лучше, и она велит Лили найти Хэтти и попросить ее сварить говяжьего бульону, «ибо я ничего не ела двое суток, и у меня внутри эхо гуляет».
– Я сварю, – говорит Лили.
– Нет-нет. Ты уже достаточно потрудилась. Я выпью бульона и посплю. Ты же отправляйся на Лонг-Акр, потом доложишь мне, как продвигается работа над париками для «Лорда Тестикула». И отправь грозное письмо в театр Виктории о том, что мы прекращаем работу над их заказом, если они не выплатят оставшийся аванс. То, что я умираю, не означает, что я готова на банкротство.
– Вы не умираете, Белль.
– Я уверена, что этот «лишай» в конце концов убьет меня, просто уверена. А теперь пойди и посмотри, куда там подевалась Хэтти.
Лили разглаживает одеяло Белль, поворачивается к красиво убранному окну и замечает, что утренняя дымка рассеялась и уже вовсю светит солнце.
– Хэтти ушла, – говорит она.
– Ушла? Ты имеешь в виду – насовсем ушла?
– Думаю, да. Она сложила форму и оставила ее на стуле.
– Господи боже, из чего делают нынешних девушек? Из сахарной ваты? При первых же признаках болезни они бегут прочь с корабля. Мне-то что теперь делать?
– Я буду ухаживать за вами, как вы и просили. Я сделаю яблочное пюре.
– Нет. Я была не права, когда предложила тебе этим заниматься. Ты – моя лучшая мастерица. Распоряжаться на Лонг-Акр следует тебе.
– Джулия справится. Я вас не оставлю, Белль. Я не смогу.
– Что ж. Мы придумаем, как быть дальше. Свари бульон. В кладовой всегда есть говядина. Я держу ее под рукой, чтобы кормить моих джентльменов. Мне говорят, что занятия любовью с Белль Чаровилл пробуждают аппетит к красному мясу.
Белль, как и обещала, засыпает, сделав пару глотков бульона. Лили задергивает шторы и, подхватив миску, на цыпочках выходит из комнаты.
Она спускается в кухню и съедает остатки каравая со сливками и пару старых яблок, которые находит в корзине. Остальные яблоки она чистит и вырезает у них сердцевину, потом откалывает кусочек от сахарной головы, чтобы подсластить пюре. После этого она ненадолго засыпает, положив голову на стол, и, проснувшись, понимает по тому, как изменился свет за окном, что полдень уже миновал, а Джулии Бьюкенен все нет, и догадывается, что ее записка так и не добралась до Лонг-Акр. Она представляет, как та девочка-оборванка рвет бумагу на кусочки и подбрасывает их в воздух, а потом бежит прочь, до самой реки, и сидит там, где никогда не прекращается торговля, а потом достает свой драгоценный шиллинг из кармана, и тот лежит у нее на ладошке, и ее охватывает восторженный трепет при мысли о том, что денежку ей дала убийца.
Сеньор
Три дня и три ночи Лили ухаживает за Белль, кормит ее с ложечки яблочным пюре и выходит из дома только для того, чтобы купить говядину для бульона, свежий хлеб, кварту молока, кусочек сыра, мазь от сыпи, которая расползлась по всей талии Белль, и бутылочку лауданума. Она спит на кушетке в комнате Белль и просыпается от разговоров, которые Белль ведет с кем-то во сне. К одному из таких собеседников она обращается «сеньор», и фантазии о нем, видимо, приводят Белль в восторг и возбуждение. В тех снах, где появляется сеньор, она, похоже, танцует. Она говорит ему, что кадриль – это весело, но почему бы, спрашивает она, им не сойтись поближе в вальсе?
– Кто такой сеньор? – как-то утром спрашивает Лили, натирая сыпь мазью и расчесывая волосы Белль.
– О, – говорит Белль, – никто и все сразу. Все мужчины считают себя господами или даже богами, разве нет?
– Не знаю, – отвечает Лили. – Я мужчин не знавала.
– Что ж, – говорит Белль, – возможно, это и к лучшему. На прощание они дарят тебе лишай. Но неужели ты ни в одного юношу не влюблялась?
Лили заканчивает расчесывание, и Белль благодарно откидывается на подушку. Лили рассматривает седые волосы, застрявшие в щетке, и говорит:
– Не в юношу. Был один мужчина, которого я, кажется, полюбила.
– Кажется?
– Как-то раз он меня обнял. Просто прижал к себе. И мне было хорошо. Но я отдалилась от него.
– Почему?
– Потому что я думаю, что он так или иначе станет причиной моей гибели.
– Хочешь сказать, что можешь умереть от любви?
– Пожалуй, да. Либо я признаюсь ему в своем согрешении и буду наказана.
– О каком согрешении ты говоришь?
Лили вдруг понимает, что рассказы о чужих бедах облегчают собственные муки Белль.
– Ну, – говорит она, – я познакомилась с его женой. Она добрый и мягкий человек. И все же… он и я… мы не говорили об этом вслух, но я знаю, что мы могли бы предать ее. Я имею в виду, что мы могли бы стать любовниками.
– О, и всего-то? – удивляется Белль. – И это ты называешь «согрешением»?
– Да. Всего-то. Но для меня это серьезный грех.
Вечером третьего дня заявляется джентльмен. Статный, он облачен в пальто, отороченное мехом, и у него кудрявые волосы. Лили заводит его в бирюзовую гостиную, где висят белые шторы. Он скидывает пальто и говорит ей, что знает дорогу в будуар Белль, и, когда Лили сообщает ему, что у той «сильный жар и она никого не принимает», он бормочет ругательство себе под нос, но потом все же справляется с гневом и проявляет своего рода аристократическую учтивость. Он спрашивает у Лили, должный ли уход получает мисс Чаровилл.