Она поворачивается к смотрителю и, указав на монолит из полированного гранита, спрашивает:
– Сколько должна заплатить мисс Чаровилл, чтобы для нее зарезервировали нечто подобное?
– Милая моя барышня, – говорит смотритель, – подобное не резервируют. Это фамильные склепы, здания, которые проектируются архитекторами и строятся в соответствии с высочайшими требованиями дворянства и самых высокопоставленных лиц Лондона, к которым ваша миссис Париков явно не относится.
– Вы явно ошибаетесь, – говорит Лили, – она ведь все-таки любовница принца Уэльского.
И она берет Джулию под руку, и женщины быстро уходят прочь, но миссис Бьюкенен, не удержавшись, оглядывается на смотрителя и говорит Лили:
– Он так и стоит с отвисшей челюстью! Говорят, что если ветер подует в другую сторону, то челюсть останется в таком положении навсегда.
Его пальто
Проходят дни, и весна в очередной раз остывает.
Лили усердно трудится над георгианскими париками, которые уже почти готовы. Белль возвращается на Лонг-Акр, бледнее и медлительнее себя прежней, но она снова у себя в кабинете – заглушает боль глоточками джина, выселяет оттуда Джулию Бьюкенен, поддерживает огонь в своей печке. Лили рассказывает ей о жутких катакомбах Кенсал-Грин и о мраморных склепах, где укрываются богатые покойники, а Белль в ответ лишь презрительно фыркает и говорит: «Ну, с ними мы еще разберемся!» И, словно взбодрившись от этих новостей, она принимается изображать радушную хозяйку перед молодыми актрисами из Королевского театра Виктории, которые приходят в мастерскую, со смехом и визгом примеряют свои исполинские парики и, жеманно восторгаясь, гарцуют по комнате.
Лили смотрит на этих девушек, которые выглядят совершенно беззаботными и нимало не стесняются шума, суеты и самолюбования, и жалеет, что она не такая. Ей хочется спросить, бросали ли кого-нибудь из них в младенчестве у ворот парка, из тьмы которого вышли волки и обглодали их пальчики. Ей хочется сказать: «Разве кого-нибудь из вас сажали в тюрьму на пять лет, предавали благодетельницы и насиловали жестокие женщины? Разве у кого-нибудь из вас была подруга, которая тосковала по аромату кофе из бакалеи и повесилась в ткацкой мастерской?» Но она молчит и только смотрит, как они красуются в своих париках друг перед другом, щеголяют превращением из бедных девушек в аристократок благодаря лишь наслоению кудрей, лент и кружева, и их переполняют предвкушение и надежда.
Надежда.
Лили знает, что с ее стороны глупо на что-то надеяться. Она утешается мыслью, что надежду, возможно, обрели другие девочки, те, кто думал, что все уже потеряно, – девочки из Госпиталя для найденышей, которые больше никогда не окажутся в комнате сестры Мод и которые со временем начнут забывать о своем позоре. Сидя за шитьем или прядением, они однажды осмелятся представить для себя достойное будущее, доброго нанимателя, мужа, место, которое они смогут назвать домом. И она принимает решение: когда ее будут судить за убийство, она так и скажет – что убила ради свободы других.
Проведя несколько дней рядом с Белль, она, копируя один из хитрых способов мисс Чаровилл «снять боль», стала накачиваться джином – лишь для того, чтобы позволить себе провести час за прекрасными фантазиями. Бутылку она хранит под кроватью на Ле-Бон-стрит и, возвращаясь туда вечерами, ложится и пьет, пока комната не начинает ходить ходуном. Тогда она трясущимися руками разжигает камин, садится на пол возле него и уносится в какое-то далекое лесистое место, безымянное, но точно вдалеке от Лондона, где сидит под огромным раскидистым деревом и смотрит, как солнечный свет заливает поляну и скромные цветы, названия которых они с Нелли перечисляли, когда шли по просеке, что ведет к тракту на Свэйти. Иногда она впускает на эту поляну незнакомца. Она старается представлять его молодым и красивым, но, когда он движется в ее сторону, она видит, что он совсем не такой, он обычный мужчина, которого она тщетно пытается выбросить из головы.
Однажды вечером, когда огонь в очаге почти угас, а комната все еще пляшет, как плясали живые изгороди на ветру, когда Лили пила сидр с Перкином Баком, она понимает, что он здесь. Она понимает, что это он, еще до того, как он стучится в ее дверь. Еще мгновение она не двигается с места у огня. От звука его шагов по каменной лестнице ее сердце пускается вскачь. Она прячет бутылку с джином под кровать и часто моргает, пытаясь усмирить вертящуюся комнату. Он останавливается у ее окна и заглядывает внутрь, и, увидев ее, прижимает ладонь к оконному стеклу, словно думает, что она может испариться, если он не удержит ее своей ухватистой рукой.
Она открывает ему дверь – вид у него крайне удрученный. Он успел снять цилиндр и прижимает его к груди, как щит. Под своим тяжелым пальто он совершенно поник.
– Лили, – говорит он, – как же я рад, что застал вас…
Они стоят лицом к лицу. Порыв ветра вихрем закручивает горстку пыли на маленькой площадке, где стоит он.
Сэм Тренч.
Лили понимает: что бы ни произошло сегодня ночью, оттиск его имени останется в ее душе навсегда. Эхо его будет отдаваться бесконечно, словно две ноты, которые никак не превратятся в мотив.
– Я приходил на Лонг-Акр, искал вас.
– Да.
– И вас там не было. И в церкви вас не было.
– Нет.
– Я боялся, что вы уехали.
– Нет. Белль Чаровилл была больна, и мне пришлось за ней ухаживать и ночевать у нее дома.
– Я думал, что с вами что-то случилось.
Она шагает в глубину комнаты, которую все еще согревают посеревшие угли, и Сэм Тренч заходит внутрь, и она закрывает за ним дверь. Она жалеет, что выпила джина и теперь с трудом соображает, что ему сказать, и все мысли ее разбегаются в стороны, кроме одной: почему у него такой пасмурный вид. Она находит в себе силы спросить его, не хочет ли он снять свое толстое пальто. Он начинает расстегивать пуговицы, а потом делает нечто странное. Он снимает пальто, накидывает его ей на плечи и, все еще держа его за лацканы, притягивает ее к себе. И тогда она оказывается в коконе его запаха, между его тяжелым пальто и его теплым телом, и лицо ее прижато к его плечу, и его руки нежно смыкаются вокруг нее.
Ей хочется поднять лицо и взглянуть на него. Она жаждет, чтобы он ее поцеловал, но волнуется, что ему будет неприятно от вкуса и запаха джина, поэтому стоит не шелохнувшись и льнет к нему, вжимается щекой в темную саржу его форменного костюма и думает: «Таким все и должно остаться между мной и Сэмом Тренчем – заклейменным бренностью человеческого мира. Иначе и быть не может».
Через несколько минут безмолвия он шепчет ей:
– Я должен кое-что сказать вам, Лили.
И тут она понимает, что пришел момент расплаты. Но ей невыносимо думать о том, что вот сейчас он предъявит ей обвинение, хотя она завернута в его пальто и грудью чувствует, как бьется его сердце. Поэтому, не выбираясь из его объятий, она говорит:
– Вы можете сберечь слова. Я знаю, о чем идет речь, и сама расскажу вам, как все произошло.
И она выпускает правду на волю. Укрывшись в объятиях Сэма, она рассказывает, как в первый день в Госпитале для найденышей сестра Мод отняла ее у Нелли Бак, и как потом прозвала ее «мисс Негодницей», и как порола и наказывала, и как позже украла у нее письмо от благодетельницы, и как после этого поняла, что Лили Мортимер у нее в руках и что она может поступать с нею, как ей хочется. И что «хотелось» ей унижать и стыдить ее, поэтому Лили проживала свои дни там в состоянии горького оцепенения.
Сэм молчит. Огонь почти потух, и Лили начинает зябнуть и радуется, что завернута в толстое пальто. Кажется, что пальто, которое согревает и скрывает ее, уже не предмет одежды, но место, безопасное и хорошо знакомое пространство, и ее признание случится здесь и только здесь, и когда все будет сказано, она почувствует, что колоссальный груз свалился с ее плеч, и спокойно встретит то, что ей уготовано. Но она должна рассказать историю своими словами. Это ее история, и она навсегда останется ее историей, и сейчас важно, чтобы Сэм это понял. Есть только ее правда. Она рассказывает, как пошла в госпиталь Корама за мешком и, будучи там, увидела, как сестра Мод сжимает своей рукой шею другой девочки, лет девяти-десяти, не старше, и подумала обо всех тех ушедших годах и жизнях, разрушенных гнусными поступками Мод.
– Я оглянулась по сторонам, – говорит она, – будто там мог найтись кто-нибудь, кто смог бы взять это на себя, покончить с сестрой Мод, но я знала, что такого человека нет. Было одиноко. Было страшно. Но я должна была это сделать. Мне казалось, что злодеяния Мод ничуть не лучше злодеяния моей собственной матери, оставившей меня волкам на съедение.
Сэм размыкает объятия и кладет свои сильные руки ей на плечи, и отстраняется, чтобы взглянуть в ее лицо. Она видит бессильную печаль в его глазах и понимает, почему он выглядел столь удрученным, когда пришел, – он понимал, что следующим утром ее посадят в тюрьму и все его томление по ней останется неутоленным до конца его жизни.
– Что ты наделала, Лили? – шепчет он.
– Мод спала. Я увидела ее седые волосы на подушке. Старики обычно добродушны, но она была другой. Ее волосы выглядели так же, как волосы в том мешке, поэтому я достала их, затолкала ей в рот и зажала его рукой. Она тут же открыла глаза. Думаю, мне хотелось, чтобы она знала, что это я ее убью. Потом она начала задыхаться, и этот звук был ужаснее всего, что я слышала в жизни. Это было невыносимо. Меня мутило от ужаса. Я должна была его заглушить. Поэтому я накрыла подушкой ее лицо и надавила. Руки у меня сильные благодаря тому, что я всю жизнь трудилась, поэтому мне удалось удерживать ее и не слабеть, и, думаю, прошло не больше пары минут, прежде чем ее тело обмякло и затихло.
Даже в сумраке комнаты Лили видит, как побледнел Сэм. Глаза его расширились и полны ужаса. Он отходит от нее и оседает в старое кресло, и вцепляется в его подлокотники, словно боится упасть. Придерживая пальто на плечах, Лили подходит к нему и опускается на колени рядом.