Лефовка Елизавета Лавинская потом разочарованно вспоминала Лилю в день похорон поэта:
«Уже одно то, что она его бросила одного, увезя с собой Брика, в такой тяжелый момент, когда он остался один, окруженный насмешливой фразой “Маяковский исписался”, когда он поссорился со всеми лефовцами, а РАПП во главе с Авербахом его, поэта революции, называли “попутчиком”, — всё это, вместе взятое, должно было заставить ее страдать больше всех. <…> В столовой, разливая чай, как обычно, сидела Лиля. Был Лев Гринкруг, кто-то еще. Лиля предложила нам чай. На столе, как всегда, закуски. Всё тихо, спокойно, уютно. Брик продолжал прерванный нашим приходом рассказ о загранице — как всегда, интонация голоса слегка ироническая, не знаешь, шутит или всерьез, или выбирает нужный тон в зависимости от реакции слушателей. Я сидела истуканом. Всё, что угодно, но такого спокойствия я не ожидала. Как не похож их дом на асеевский, на наш! Как не похожи их лица на лица Асеева, Шкловского, Родченко, Лавинского, Пастернака, Ромма и многих, многих, и товарищей, и посторонних людей. Нет, это невозможно! Это игра, маскировка, прятанье боли, и стоит только произнести слово “Володя” — и эта боль прорвется наружу.
Никто не решался произнести первым имя Маяковского. Лиля Юрьевна, обращаясь ко мне, заговорила сама, сказав, что, поскольку мы еще не виделись, то мне, наверное, интересно услышать, как она узнала о смерти Володи.
— Это было совершенно неожиданно. Незадолго было письмо, он ни о чем не писал. Мы преспокойно жили, и вдруг застрелился! Он не понимал абсолютно, что он делал, не представлял, что смерть — это гроб, похороны. Если бы реально себе представил, ему стало бы противно, и он бы ни за что не застрелился.
Далее Лиля Юрьевна перевела разговор на семейные дела Давида Штеренберга»[387].
Но на самом деле Лиля в те дни много плакала: на границе, когда их встречал Катанян, в Гендриковом. Провожая Лавинскую, Лиля попросила ее помочь разобраться с бумагами Маяковского на Лубянском проезде. Ей не хотелось оставаться там одной. Лавинская отказалась, зато согласилась Галина Катанян. В те траурные дни именно Галина получила письмо от Корнея Чуковского, переживавшего множество собственных горестей: запрет всех своих детских книг, фатальную болезнь любимой дочери Муры:
«Все эти дни я реву, как дурак. <…> Мне совестно писать сейчас Лиле Юрьевне, ей теперь не до писем, не до наших жалких утешений, но пусть она помнит, что она и сейчас нужна Маяковскому, пусть она напишет о нем ту книгу, которую она давно затеяла написать. Это даст ей силу вынести тоску.
Я помню первый день их встречи. Помню, когда он приехал в Куоккалу и сказал мне, что теперь для него начинается новая жизнь, — так как он встретил единственную женщину — навеки — до смерти. Сказал это так торжественно, что я тогда же поверил ему, хотя ему было 23 года, хотя, на поверхностный взгляд, он казался переменчивым и беспутным…»[388]
У себя в дневнике Чуковский записал:
«Один в квартире, хожу и плачу и говорю “Милый Владимир Владимирович”, и мне вспоминается… как он влюбился в Лили, и приехал, привез мое пальто, и лечил зубы у доктора Доброго, и говорил Лили Брик “целую ваше боди и всё в этом роде”»[389].
Маяковский, умирая, просил Лилю любить его, но в числе членов своей семьи, помимо Лили, матери и сестер, назвал и Веронику Полонскую. 12 апреля, в день написания предсмертного письма, Маяковский сказал ей: «Да, Нора, я упомянул вас в письме к правительству, так как считаю вас своей семьей. Вы не будете протестовать против этого?» Она тогда ничего не поняла и ответила: «Упоминайте, где хотите!..»[390]
Поняла, когда было поздно. Зачем Маяковский упомянул ее в письме, не очень понятно. Таким образом он громогласно обнародовал их связь, и имя Полонской напечатали все газеты. Репутация молодой замужней женщины была разорвана в клочья. Яншин после этого с ней развелся, а начинавшая брезжить актерская карьера почти сошла на нет: редкие постановки, пара малозаметных киноролей, одиночество и долгие десятки лет постоянного прокручивания в памяти одного злосчастного солнечного апрельского дня.
Наверняка, упоминая Полонскую, Маяковский стремился позаботиться о ней материально. Он как бы объявлял всех перечисленных своими наследниками. Но Лиля оказалась гораздо оборотистее и хитрее. В день похорон она позвонила Полонской и безапелляционно заявила, чтобы та на похороны не казала носа. Нора с самого начала была пешкой в ее шахматной партии — Лиля когда-то сама ввела ее в игру, но теперь, увидев, что пешка метит в ферзи, поспешила от нее избавиться. Она убедительно разъяснила юной Норе, что на нее обращен нездоровый обывательский интерес и что не стоит провоцировать толпу на инциденты. «Кроме того, — вспоминала Вероника Витольдовна, — она сказала тогда такую фразу: “Нора, не отравляйте своим присутствием последние минуты прощания с Володей его родным”»[391]. Лиля намекала, что мать и сестры Маяковского виновницей трагедии считают Полонскую. И простодушная, испуганная Нора повиновалась.
После кремации Лиля вызвала актрису к себе. Полонская пишет:
«У нас был очень откровенный разговор. Я рассказала ей всё о наших отношениях с Владимиром Владимировичем, о 14 апреля. Во время моего рассказа она часто повторяла:
— Да, как это похоже на Володю.
Рассказала мне о своих с ним отношениях, о разрыве, о том, как он стрелялся из-за нее. Потом она сказала:
— Я не обвиняю вас, так как сама поступала так же, но на будущее этот ужасный факт с Володей должен показать вам, как чутко и бережно нужно относиться к людям»[392].
Однако обвинявших Полонскую всё равно хватало. Даже в современных исследованиях периодически озвучивается версия, что Маяковского убили и сделала это именно молодая актриса — в состоянии аффекта, вырываясь из его рук. Один из аргументов в пользу этой версии — несовпадение показаний, данных Полонской следователю, и того, что она впоследствии писала в воспоминаниях. Под протокол она говорила, будто заявила Маяковскому, что его не любит, жить с ним не будет, от мужа не уйдет и что интимной связи у них с поэтом не было; всё это говорилось, чтобы пощадить чувства Яншина и спасти свое доброе имя. Отмечают и то, что, согласно показаниям разных свидетелей-соседей, в момент выстрела Нора находилась в комнате, а не в коридоре, и что слишком уж долго она металась по двору, ожидая «скорую», — наверняка успела сбегать на Лубянку и вызвать гэпэушников (а кто же еще их вызвал?). А может, и вовсе никакой любви не было, а было только задание выуживать у поэта информацию; недаром же она просила Маяковского не видеться с ней два дня — видно, ждала указаний от начальства… В общем, ерунды сочинялось и сочиняется тьмища.
Одно можно сказать точно: наследства Полонская не получила. В июне ее вызвали в Кремль, и она тут же позвонила Лиле, чтобы посоветоваться:
«Лиля Юрьевна сказала, что советует мне отказаться от своих прав. “Вы подумайте, Нора, — сказала она мне, — как это было бы тяжело для матери и сестер. Ведь они же считают вас единственной причиной смерти Володи и не могут слышать равнодушно даже вашего имени”. Потом она сказала мне, что знает мнение, которое существует у правительства. Это мнение, по ее словам, таково: конечно, правительство, уважая волю покойного, не стало бы протестовать против желания Маяковского включить меня в число его наследников, но неофициально ее, Лилю Юрьевну, просили посоветовать мне отказаться от моих прав»[393].
Впечатлительная Нора поверила многоопытной женщине, хотя и зачеркивала тем самым всё, что было ей дорого. Если ее так ненавидят, не может же она навязываться. В Кремль она, однако, пошла, потому что не могла предать последнюю волю поэта. Ей предложили вместо наследства какую-нибудь путевку. Раздавленная Нора ретировалась. Лиля, как всегда, победила: ВЦИК и Совнарком присудили ей половину гонораров от произведений Маяковского, другая половина доставалась матери и сестрам. Почему апельсин поделили не поровну на всех четверых (ну а Норе — кожура!), неизвестно, но наверняка и за этим стояла хваткая Лиля.
О Норе Брик всегда высказывалась немножко пренебрежительно. Муж племянницы Катаняна потом рассказывал: «Помню, она как-то неожиданно резко, глубоко презрительно, с кривой улыбкой сказала про Полонскую: “Она была уверена, что Володя застрелился из-за нее!”»[394].
А вот отрывок из позднего интервью Лили македонскому журналисту, записанного Ваксбергом: «Нора Полонская — это вообще несерьезно. Сколько было у него таких увлечений? Десятки! И они проходили, как только девочка во всём ему уступала, подчинялась его воле. С Норой произошла осечка. Она была замужем и прекрасно понимала, что никакой жизни с Володей у нее не будет. Нет, дело не в Норе. Володя страшно устал, он выдохся в непрерывной борьбе без отдыха, а тут еще грипп, который совершенно его измотал. Я уехала — ему казалось, что некому за ним ухаживать, что он, больной, несчастный и никому не нужный. Но разве я могла предвидеть эту болезнь, такую его усталость, такую ранимость?»[395]
Лиля считала, что выстрел был следствием преследовавшей Маяковского навязчивой боязни старости, а еще — игрой в русскую рулетку. Эльзе она писала:
«Стрелялся Володя, как игрок, из совершенно нового, ни разу не стрелянного револьвера; обойму вынул, оставил одну только пулю в дуле — а это на 50 процентов осечка. Такая осечка была уже 13 лет тому назад, в Питере. Он во второй раз испытывал судьбу. Застрелился он при Норе, но ее можно винить, как апельсинную корку, об которую поскользнулся, упал и разбился насмерть»