А. Г.) — молодой, талантливый композитор пишет оперу на “Клопа”»[573].
Но их отношения тогда не прервались — это случилось лет через двенадцать, из-за мелкого недопонимания. Яблоком раздора стал тот самый фильм Юткевича «Маяковский — актер кино», подвергшийся сусловской обструкции. Щедрина пригласили написать к фильму музыку, а он предупредил, что не сможет, потому что будет занят другой работой — у него договор. Лиля, однако, попросила композитора всё равно поставить в заявке фильма свою фамилию — для солидности — и самолично передать ее председателю Гостелерадио Сергею Лапину. Щедрин долго убеждал Лапина и наконец уговорил включить картину в план. А когда пришло время писать музыку, напомнил Лиле, что он не сможет, как и говорил, и пообещал пригласить другого композитора. Но Лиля, видно, запамятовавшая все обстоятельства, разгневалась и бросила трубку. Щедрин, ясное дело, обиделся, а с ним и Майя. Четыре года они с Лилей не разговаривали и так и не помирились.
Но у нее в квартире и без того толклись всяческие таланты: Новелла Матвеева, Юлий Ким, Андрей Вознесенский. Лиля пишет Эльзе весной 1962 года:
«В 4-м номере журнала “Знамя” интересный цикл стихов Андрея Вознесенского. Это один из самых талантливых наших молодых. Прочти непременно. Но мне кажется, всех бьет сейчас поэт Виктор Соснора. Вот-вот должна выйти его книжка («Январский ливень». — А. Г.). Он ленинградец, слесарь, работает на заводе — прелестный, очень тонкий, очень настоящий человек. Ему 25 лет. Он битком набит своими стихами и пишет их всегда, всё время. Великолепно, по-своему, читает их. К сожалению, он ленинградец и не имеет возможности часто приезжать в Москву — некогда. Его папа-мама: Володя, Хлебников, Цветаева, но он очень индивидуален»[574].
С Соснорой Лиля обменивалась нежными письмами. Поэт вспоминал историю их знакомства: «…у меня был вечер в московском Театре сатиры, и после сразу же подошла пара: рыжеволосая женщина с громадными впадинами глаз и элегантный армянин. Они представились: Л. Ю. Брик и В. А. Катанян. До меня как-то не дошло, кто это, но я был легок на подъем, и они пригласили на ужин к себе, мы и поехали. На ужине же Л. Ю. сказала, что любит мои стихи и знает их и без Театра сатиры, цитировала. <…> И затем — семнадцать лет! — она опекала и берегла мою судьбу и была мне самым близким, понимающим и любящим другом. Таких людей в моей жизни больше не было. Она открыла мне выезд за границу, ввела меня в круг лиги международного “клана искусств”»[575]. Под занавес эпохи перестройки Соснора выпустит документальную беллетристику «Дом дней». Роман будет полон вольностей и фантазий, в том числе про Маяковского и Лилю Юрьевну. Василий Васильевич Катанян страшно разгневается, дескать, пригрели змею на груди. Впрочем, такая же отповедь достанется и Вознесенскому, опубликовавшему эссе про Лилин менаж а-труа и секс с Бриком при запертом на кухне Маяковском.
Молодого шестидесятника Вознесенского Лиля тоже приметила сразу. Связалась с ним после выхода его поэмы «Треугольная груша». Как известно, у этой женщины был колоссальный нюх на таланты. Чуть заметит в ком-то Божью искру, так сразу приглашает к себе домой. «Пока русские поэты были юными, она помогала им, — приводит Катанян-младший слова американского публициста Гаррисона Солсбери. — Они приходили охотно и часто, потому что Лиля их любила и кухня в ее доме была едва ли не лучшей во всей Москве. Она всегда просила их читать новое. Когда юные поэты становились звездами, Лиля теряла к ним интерес. “Бедняжки, — говорила она. — Они опустились до своего собственного успеха”»[576].
Лиля свела Вознесенского с Эльзой и Арагоном, и те помогали ему с организацией вечеров во Франции. Эльза переводила его стихи на французский. В 1965 году в Париже даже состоялся их с Беллой Ахмадулиной отдельный вечер. Правда, у Ахмадулиной от общения с Эльзой остался неприятный осадок. Одна русская дама надела на Беллу свое норковое манто, дескать, без манто в театре быть неприлично. Эльза, увидев манто, спросила, в Париже ли оно было куплено. А Белла честно ответила, что вещь не ее. История была сразу пересказана Лиле по телефону. Сестры ухмылялись.
В 1962-м Эльза написала Лиле, что художник Абидин поведал ей: он переходил пешеходный мост напротив Академии и увидел на мостовой портрет Лили Брик, как будто сошедшей с лефовской обложки «Про это», а вокруг стихи Маяковского по-русски и по-французски. Услышав эту историю, Вознесенский разразился стихотворением:
Лили Брик на мосту лежит,
разутюженная машинами.
Под подошвами, под резинами,
как монетка, зрачок блестит!
Пешеходы бросают мзду,
И как рана,
Маяковский,
щемяще ранний,
как игральная карта в раме,
намалеван на том мосту!
Каково Вам, поэт с любимой?!
Это надо ж — рвануть судьбой,
чтобы ликом,
как Хиросимой,
отпечататься в мостовой!..
Когда Вознесенского травили, Лиля снова его поддерживала. От волнения за мужа Зоя Богуславская тогда на два месяца потеряла зрение. Причем почувствовала, что ослепла, дома у Лили (кстати, говорят, после попытки отравиться из-за Пудовкина Лиля тоже на какое-то время стала незрячей), но постаралась не подать виду, чтобы не пугать стариков.
Не так давно Зоя Борисовна призналась, что Лиля приняла ее не сразу: «Я была не та женщина, которую Лиля Брик предполагала рядом с Андреем Андреевичем, таким принцем-мальчиком, который читал ей стихи. Вокруг него было очень много женщин до меня, чего я никогда не скрываю, с очень крупными именами, то есть очень известные… Это было как-то понятно — поклонницы и он. И вдруг приходит взрослая женщина с ребенком. А потом, как это получилось, я не знаю, она стала очень меня любить, больше, чем Андрея: Андрея как поэта, а меня просто как существо. Поэтому она очень заботилась. И если я не приходила долго (мы жили на соседней даче) или с Андреем, или одна, то она звонила и говорила, что типично для Лили: “Зоенька, я вас чем-нибудь обидела?” Такая была форма напоминания»[577].
От стихов про мостовую Лиля была в восторге. Однако же поспешила сообщить первому покровителю Вознесенского и своему старому знакомцу Николаю Асееву, что во время парижских гастролей его протеже ни разу не упомянул его имени в интервью. Асеев обиделся и с тех пор перестал хвалить молодого поэта и начал ругать. «Была ли она святой? Отнюдь! Дионисийка»[578], — говорил Вознесенский. Уже в позднейших, не самых сильных своих стихах нулевых годов он воспоет Брик в роли ведьмы (привет дневникам Михаила Пришвина!):
Зазывая в глаза огромные,
Киберматерью была его Лили.
Убивались или любили.
Или — или.
Лилю Брик клеймили интриги:
«Черный пояс на ней с резинками».
Местечковый акцент меняли комбриги
на метерлинковский.
Но в квартиру Лили Юрьевны забредали не только вежливые поэты, балерины, художники и композиторы. Бывали и эпатажники не меньшие, чем она сама. Эдуард Лимонов, которого знакомая притащила на Кутузовский записаться на магнитофон, вспоминал встречу с Лилей: «Вдруг из этих самых недр вышло ярко раскрашенное существо. Я был поражен тем, что старая маленькая женщина так себя разрисовала и так одета. Веки ее были густо накрашены синим. Я не одобрил ее. Точнее, мораль моей пуританской мамы, жены офицера, самурайская простая этика семьи бедных солдат отвергла ее внешний вид. Однако femme fatale Володи Маяковского оказалась умной и насмешливой, и я ей простил ее пошлый (я так тогда и подумал: пошлый) вид»[579].
В следующий раз Лимонов встретился с Брик по настоянию своей тогдашней герлфренд, позже ставшей его женой, красавицы модели Елены Щаповой. «Они вцепились друг в друга. Живая легенда, размалеванная, как в цирке, и моя “фифа”, — фирменно иронизировал Лимонов. — Лиля восхищалась Еленой, особенно ее тонкой костью, ее элегантными запястьями. “Тоньше я ни у кого не видела”, — дальше она перечисляла каких-то давно умерших красавиц 20-х или 30-х годов»[580].
Рассказ Лимонова подхватила сама Щапова — прототип главной героини скандального романа «Это я — Эдичка». Она стала не только первой русской манекенщицей в Нью-Йорке, но и литератором, нанеся экс-мужу контрудар под названием «Это я — Елена». Позже она выйдет замуж за итальянского графа де Карли и будет раздавать интервью о своих приключениях, об эмиграции в США… О том, как они с Лимоновым приехали в Переделкино к Брик и Катаняну и Лиля встретила их на пороге дачи: «“Леночка, я хочу подарить вам на память бриллиантовый браслет, который очень давно купил мне Ося. (Она имела в виду своего первого мужа Осипа Брика.) Этот браслет может подойти только мне или вам”, — и отправилась на второй этаж, в спальню. Вдруг вижу, как Вася Катанян, муж Лили, меняется в лице и молча бросается вслед за женой. Мы сидим на террасе за роскошно накрытым столом и ждем хозяев. Проходит пять минут, десять, двадцать… Через полчаса я не выдерживаю: “Эд, я умираю с голоду. Давай есть, плевать на браслет”. Наконец они появляются. Лиля очень взволнованно говорит: “Леночка, извините, я передумала…” “Ну что вы, Лиля! Глупости! Забудем об этом, а то чувствую себя героиней Куприна: какие-то страсти по гранатовому браслету!” — смеюсь я с облегчением»