Щапова пересказывает еще один довольно пикантный эпизод, обнажающий вражду двух соперниц, заочно боровшихся за звание музы Владимира Маяковского, — Лили и Татьяны Яковлевой: «Она показала мне в альбоме фотографию красивой женщины. “Как вы ее находите? Эта дама — последняя любовь Маяковского”. — “Хорошенькая”. — “Да? — сухо спросила Лиля и быстро захлопнула альбом. — Странно, такое простое личико…”»[582].
Спустя какое-то время, покоряя олимп моды в Нью-Йорке, Щапова неизбежно оказалась в доме Алекса Либермана и Татьяны Яковлевой, небожителей из вселенной «Вога». Она рассказала Алексу, что видела фото Татьяны в альбоме Брик. «“Ни в коем случае не рассказывайте об этом Тане, они же друг друга ненавидят”, — забеспокоился Алекс. Но в первую же встречу с Татьяной я поняла, что она всё знает: “Я слышала, вы видели какое-то фото у Брик. Так вот, это не я, а моя дочка Фроська”. Она переживала, что ее фотография неудачна. Потрясающе: этих двух женщин до последнего вздоха волновала их слава красавиц, по которым убивался русский поэт!»[583]
Лимонов, пришедший тогда к Либерманам вместе со Щаповой, вторично ужаснулся: «Татьяна поразила меня тем, что оказалась сухопарой, раскрашенной, как клоун, женщиной. “Клоун!” — назвал ее я. Потом я вспомнил первое появление Лили и подумал, что наш великий поэт В. Маяковский подсознательно выбирал одного типа женщин, пусть они и были разного роста и облика. Экстравагантность, светскость, яркость, аляповатость и в конце концов кинематографическая ужасность»[584]. Лиля, кстати, облагодетельствовала и Лимонова — вручила ему рекомендательные письма к Арагону; но когда Лимонов доехал до Парижа, Арагон уже умер.
Впрочем, Лиля в последние годы и вправду поражала воображение. Знакомые, которые в 1970-е годы учились в московской школе № 5 на Кутузовском проспекте, рассказали: как-то раз, когда они гуляли во дворе, один знакомый мальчик указал на какую-то удивительную старуху и сообщил, что это Лиля Брик. «Лиля Брик» — эти два слова детям ни о чем не говорили, но звучали красиво, запоминались. Старуху со звонким именем везли в кресле двое представительных мужчин. «Пиковая дама», — подумалось детям.
То же впечатление возникло и у мужа племянницы Василия Абгаровича, когда он впервые столкнулся с новыми родственниками: «Женщина была довольно небольшого роста, весьма согбенна, в дорогом, но не вызывающем женском наряде. Но вот лицо ее!.. Оно было в обрамлении рыжих волос, на нем значительное количество косметики, ярко нарумяненные щеки, тонкая прямая линия бровей, казалось, подведенных выше заданной, естественной, природной высоты. “Пиковая дама!” — такая возникла у меня образная ассоциация»[585].
Секрет разноуровневых Лилиных бровей раскрыла актриса Татьяна Васильева, работавшая в то время в Московском академическом театре сатиры:
«На Лиле Юрьевне надето платье в пол от Кардена, на руках — красный маникюр. Ярко-рыжие волосы, из которых она заплетала тоненькую косичку. Эту косичку венчал красный бантик. Если некому было сделать ей грим, то этот грим делала сама. Поскольку от возраста у нее дрожали руки, то получалось, что одна бровь летела вверх, другая была опущена. Зигзагом шел контур на губах. Но всё это не имело никакого значения, потому что ее выход к гостям был похож на выезд королевы.
Она выезжала в гостиную на коляске. Или ее под руки выводили невероятной красоты молодые мужчины. Многие из них, как я понимаю, были геями. Лиля Юрьевна их очень любила, с ними было легко дружить. В гостиной всегда накрыт стол, на столе — заграничная еда. Даже сосиски у нее были заграничные, а в специальном термосе дожидалось теплое пюре. А я как назло всегда приходила голодная, и этот запах еды только возбуждал аппетит»[586].
Лиля умела смущать и огорошивать людей. В 1960-м ее старый знакомец поэт Семен Кирсанов женился в третий раз — на молодой комсомолке Людмиле. На склоне лет та вспоминала о Лиле Юрьевне в разговоре с журналистом, мастером интервью Феликсом Медведевым: «Лиля язвила, она была резким человеком. При муже она задавала мне неловкие вопросы: курю ли я, пью ли я? Могла задать любой вопрос, с потолка. “Люсенька, вы такая молодая, красивая… Скажите, у вас есть любовники?”»[587].
Лилю, конечно, искренне удивляло, что любовников могло не оказаться. Ведь любовники должны быть всегда.
Валун и опушка
Элла Каган, Эльза Триоле, муза и жена Луи Арагона, умерла летом 1970 года от сердечной недостаточности. Всю свою жизнь она положила на агитацию за советский строй, от которого когда-то бежала в страшном 1918-м. Среди ее знакомых, как и среди знакомых Лили, хватало гэбистов, использовавших ее и Арагона как агентов влияния СССР во Франции и вообще в Европе. Ни жуткие годы Большого террора, ни позорные массовые репрессии, казалось, не сминали их с Арагоном восхищения всем советским. Возможно, дело было в Лиле. Она оставалась в Москве заложницей, и ради нее приходилось кивать, воспевать, пропагандировать…
Однако же в 1968-м, с появлением советских танков в Чехословакии, сердца Арагонов дрогнули, совесть — скорчилась. «Муж у меня коммунист, коммунист по моей вине, — чистосердечно покаялась тогда Эльза, — я орудие в руках советских правителей, а еще я люблю драгоценности, люблю выходить в свет, в общем, я дрянь»[588].
Анатолий Валюженич приводит и пугающее признание Арагона, пережившего Эльзу на 12 лет: «Я не тот, кем вы хотите меня представить. Я исковеркал свою жизнь, и всё». Про покойную жену и любимую музу он скажет, что она «кардинально развернула его творчество: из бунтаря и сюрреалиста превратила его в уравновешенного писателя и коммуниста»[589].
Документы из открытых в 1990-е годы архивов французской тайной полиции подтвердили, что Эльза Триоле, по выражению парижского собкора «Известий», «поддерживала тесные контакты с советским посольством», что объясняется ее происхождением и политическими симпатиями. В 1920 году она, по всей видимости, состояла в ЧК, по поручению которой следила за литературными кругами[590].
Но даже если и так, Эльза успела сделать много такого, что отчасти искупило ее молчаливое согласие с государством-убийцей. Она уходила грустно, но достойно, смело глядя в свое отражение в зеркале. Ведь мало кто отважится под конец жизни сказать о себе: «Я дрянь».
В последнем романе Триоле «Соловей замолкает на заре» хозяйку дома находят умершей в кресле. Так произошло и с самой Эльзой. В последние годы она много волновалась — из-за Лилиной травли, из-за того, что с неожиданной невыносимостью поняла, куда ведут все эти чистые идеи, за которые они с мужем так яростно ратовали.
Похороны писательницы, лауреата Гонкуровской премии, взяла на себя Французская компартия. Примчалась под руку с Катаняном Лиля, явилось много знакомых, коллег, писателей, пришел советский посол. На похоронах играл Мстислав Ростропович. А когда многотысячная толпа французов проводила в последний путь Арагона, он упокоился рядом с Эльзой, под старым ясенем, в окрестностях дома-мельницы, где они жили, работали и принимали гостей.
Лиля скончалась восьмью годами позже. Рано утром, на Кутузовском, она упала с кровати, с совсем маленькой высоты, и сломала шейку бедра. Ее перевезли в Переделкино; уход был прекрасный, души не чаявший в ней Катанян всё время находился рядом, но Лиля тускнела, угасала — ей не хотелось лежать бездвижно, быть обузой.
Елена Щапова в своих мемуарах пишет, как Лиля еще до травмы восторгалась какой-то старушкой, которая сломала шейку бедра и выбросилась из-за этого в окно. Она, типичное дитя декаданса, находила в суициде эстетику. Муж племянницы Катаняна вспоминал, как Лиля Юрьевна при гостях заявила, что у Маяковского была «складка самоубийцы» — глубокая поперечная межбровная борозда. «Сейчас же присутствующие при этой беседе родственники стали сдвигать брови и смотреть на себя в зеркало. У всех оказалось две складки. Тогда Брик сказала: “Складка самоубийцы есть и у меня”. И продемонстрировала это наглядно»[591].
Она, как мы помним, не раз пыталась травиться: сначала в юности, потом в расцвете лет, из-за Пудовкина, вероналом. И вот теперь мысль о спасительном яде снова стала дурманить 86-летнюю Лилю.
В 1930 году, после смерти Маяковского, она записала в дневнике:
«Приснился сон — я сержусь на Володю за то, что он застрелился, а он так ласково вкладывает мне в руку крошечный пистолет и говорит: “Всё равно ты то же самое сделаешь”»[592].
В последние дни она настолько поскучнела, что впервые в жизни перестала смотреться в зеркало. Для дамы, никогда не выходившей из спальни ненакрашенной и в халате, — нонсенс.
Четвертого августа 1978 года, дождавшись, когда Василий Абгарович уедет в Москву по делам, она попросила домработницу принести воды, достала запрятанную заранее сумку со спасительными таблетками… И когда таблетки уже начали действовать, записала на обычной тетрадной страничке:
«В моей смерти прошу никого не винить. Васик! Я боготворю тебя. Прости меня. И друзья, простите. Лиля. Нембутал, нембутал…»
Почерк разъезжался, слабел, дрожал. Записки Лиля уже не закончила — заснула навсегда.
Как-то Степанов спросил ее: «А вы хотели бы покоиться рядом с ним?» — имея в виду Маяковского. Она решительно ответила: «Нет!»
«— А где? В другом месте, на другом кладбище?